Катерина Лазарева – Ближе (страница 16)

Задумчиво окидываю Инну взглядом. Не знаю про «не такие уж», хочется верить, да только на хрупкой девочке даже простые синяки выглядят жутко, неправильно. Стереть разом хочется.

— Я не вызову врача с одним условием, — решительно обозначаю. — Если ты позволишь мне посмотреть и обработать твои раны, и если всю эту неделю я буду контролировать их заживление и твоё состояние.

Инна растерянно пятится, оглядывается вокруг.

— Я не имею в виду, что буду тут жить с тобой, — поспешно поясняю, вдруг вспомнив, что и этим угрожал ей в лифте после поцелуев. — Кураторство в группе предполагает моё почти постоянное нахождение в академии и его общежитии. Вырваться могу только ненадолго. Буду навещать. До тех пор, пока не исцелишься.

Она задумчиво пожимает плечами. На меня всё ещё не смотрит.

— А сейчас давай в ванную, — решаю не дожидаться её ответа. В конце концов, моё требование в нём не нуждается. — Мне будет удобнее обрабатывать твои раны там, — поясняю на её недоумённый взгляд.

Инна смотрит на меня с плохо скрываемым недоверием, но всё-таки идёт по направлению в ванную, хотя я ещё не начал её туда вести. Запомнила, значит, когда показывал, где и что. Слушала, смотрела.

Это радует. И не только тем, что девчонка не бунтует, прислушивается и вникает, но и тем, что, получается, не так уж плохо ей было, как мне показалось. Будь иначе, едва ли бы воспринимала информацию. Хотя в любом случае, я должен убедиться.

Быстро направляюсь за аптечкой, попутно вспоминая, есть ли там всё необходимое. Уже по мысленным прикидкам понимаю, что да, но успокаиваюсь лишь когда убеждаюсь, заглянув.

А Инна уже ждёт меня. Понятливо садится на небольшой стул, который я специально оставил в просторной ванной комнате для самых разных ситуаций. Вроде этой, например.

Сажусь рядом, смотрю в лицо, пытаюсь уловить состояние. С учётом нежелания Инны вызывать врачей, догадываюсь, что мне могут врать о безобидности этих ран, но на всякий случай всё-таки надо поспрашивать. А так — есть у меня вариант, как ей помочь в домашних обстоятельствах. Вдруг вспоминается одна из бывших, с которой расстались друзьями. Да и встречаться начали тоже скорее дружески, никаких драм.

— Голова не болит? — спрашиваю Инну, одновременно раскладывая нужные средства из аптечки на ближайший столик.

— Нет, просто ушиб, — проследив за моим действием, уверенно отвечает она.

Ну да, голос бодрый. Да и концентрация в порядке, насколько я успел заметить. Но не расслабляюсь, хотя Инна чуть откидывает волосы, показывая тот самый синяк, который, судя по всему, беспокоил её, когда за голову держалась.

Ну да, такой действительно может сам по себе болеть. С другой стороны, он же и может спровоцировать вещи похлеще — чтобы такой поставить, нехило замахнуться надо.

Машинально сжимаю руку в кулак, делаю глубокий вздох и прикрываю глаза, чтобы успокоиться и стряхнуть новую вспышку ярости. Чёртов ублюдок. Голыми руками бы разорвал — каким уродом надо быть, чтобы вот так избивать такую хрупкую и нежную девочку? Да к Инне даже если прикоснёшься чуть сильнее, следы останутся на коже, а чтобы замахиваться, да ещё и кулаками…

Это долбанное ничтожество только и могло, что жалко скулить под моими ударами и клясться, что больше так не будет. На другое оно не способно. Лишь на девушку рука основательно поднимется, на меня пыталась совсем уж поначалу, да и то еле получилось.

Почувствовав на себе внимательный взгляд Инны, медленно открываю глаза, возвращаясь в реальность. Уж не знаю, что там девчонка успела о моих тяжёлых вздохах подумать, но, судя по всему, ничего хорошего. Смотрит ещё более недоверчиво, чем раньше.

— Не тошнит? — просто продолжаю спрашивать.

— Нет, — бурчит она. — Наоборот, есть хочу.

Машинально вспоминаю, что у меня там есть на кухне. Всякие крупы, каши, замороженное мясо в холодильнике… Остальное совсем уж по мелочи, типа масла или икры. В целом, соорудить что-то можно. Помнится, даже консервы есть.

— Это чуть позже, — решаю, снова обратив внимание на состояние Инны. Кровь из губ вот, например, уже чуть ниже стекает, подбородок мажет. — Голова не кружится? Смотри на мой палец, — выставляю его перед ней и вожу, наблюдая за взглядом.

Кстати, задумчивым каким-то. Поддаётся моим требованиям Инна неохотно, но всё-таки ведёт взглядом, куда надо. Ведь понимает, что так просто не отстану.

— Не кружится, — одновременно отвечает.

Вот интересно, что у неё сейчас на уме? Держится отчуждённо, будто я всё ещё враг, но вникает моим словам, вроде как даже надежду на меня возлагает неосознанно. Да и в целом девочка такая непривычно уязвимая, что никак к привычному хладнокровию вернуться не могу.

Увеличиваю яркость света. Во-первых, он мне сейчас понадобится, а во-вторых, это тоже способ проверить состояние Инны, которое пока вселяет оптимизм.

— Свет не режет глаза? — спрашиваю, хотя уже заметил, что реакции на новое освещение не было.

— Нет.

Подготавливаю ватный диск к обработке ранок и ловлю на себе на этот раз любопытный и настороженный взгляд Инны.

— Завтра к тебе придёт моя знакомая, она врач, — хотя мы с ней пока не говорили, но я не сомневаюсь, что так и будет. Мы с Ланой друг друга никогда не подводили, да и я знаю её занятость и понимаю, когда и на что можно рассчитывать. — Проведёт более полное обследование, в больницу не заберёт, запрещать ничего не станет. Я ведь вижу, что у тебя нет сотрясения, просто хочу перестраховаться. Расскажу ей о твоей ситуации, а пока займёмся твоими ранами.

Мне кажется, или Инна слегка напрягается при словах о знакомой? И взгляд более пристальным становится, причём что-то в нём поселяет приятное чувство во мне. Неужели она ревнует?

Хмурюсь собственной дурацкой реакции и чуть ли не мальчишескому поведению. Хватит уже выдумывать, девчонка просто не хочет видеть врачей, любых. Опасается, пусть даже я и дал обещание, что её оставят дома и балет не запретят.

Ну и пусть я даже сейчас чувствую, как она чуть вздрагивает, в волнении поджимает губы и дышит более неровно, когда откидываю её волосы, открывая ранки. Но это не повод плыть — я должен заниматься делом. Потому просто обрабатываю синяки, запретив себе концентрироваться на том, какая нежная у Инны кожа, как подрагивают её ресницы, и как близко сейчас лицо.

Хотя чётко понимаю, что не будь у неё этих ран, реакция моего тела уже была бы более красноречивой. Но свидетельство недавней жестокости к этой девочке перекрывает всё. Сейчас больше хочется другого — защитить её, чуть ли не убаюкать, как ребёнка и уверять, что всё худшее позади и теперь будет хорошо. Причём даже непонятно, кого больше в этом убеждать — её или себя. Потому что такое ощущение, что произошедшее с ней ударяет по мне больше, чем чуть ли не всё, что когда-то приходилось самому испытывать.

Инна чуть шевелится, недовольно ёрзает на стуле, когда принимаюсь за её губы. Ну да, там кровь похлеще выпущена, наверняка как минимум щиплет теперь, когда обрабатываю.

— Больно? — участливо спрашиваю, хотя и понимаю, что не смогу сгладить ей участь.

— Нормально, — цедит она сквозь зубы и отводит взгляд.

Я продолжаю, стараясь действовать мягче. А Инна упорно на меня не смотрит. Изучает там что-то чуть ли не на потолке, лишь бы не встречаться со мной взглядом. Но хотя бы больше не дёргается — кажется, привыкла к ощущениям.

Но не к моему присутствию… Потому что я всё ещё чувствую её едва заметную дрожь по телу, так и не выровнявшиеся дыхание, и, кажется, слышу даже громкий стук сердца. Хотя не удивлюсь, если это моё.

Влип я, и нечего отрицать. Нужна она мне.

И осознание это настолько яркое, что даже теряюсь, когда понимаю — на лице всё обработал. Теперь на теле нужно.

Не знаю, понимает ли это Инна, но сказать надо. И почему-то для меня проблема, как это сделать, ведь девочка сидит на месте, отстранённо смотрит перед собой — непонятно, ждёт чего-то, или просто зависла.

— Думаю, раны у тебя не только на лице, — наконец, выдавливаю из себя я.

Инна меня услышала и поняла — даже не сомневаюсь. Этот её беглый, чуть смущённый взгляд, почти вышибает мне дух. Снова окунает в произошедшее между нами в лифте. И вдруг понимаю, что оно словно и не кончалось.

По крайней мере, для меня. Да и девчонка не поэтому ли не спешит передо мной раздеваться?

— Сними кофту, я должен посмотреть, — мягко настаиваю.

Инна хмурится и даже ни малейшего намёка на нужные движения не делает. Да и не отвечает. Просто сидит и молчит.

Вздыхаю, призывая себя к хладнокровию. Уже в который раз.

А так уж необходимо, чтобы раны осмотрел я? Может, Инна сделает это сама? Тут есть зеркало, я ненадолго выйду, а там как получится. Если ранок немного и все они ей доступны, может сама обработать.

Так-то оно так, но откуда мне знать, что Инна сделает всё правильно? И что если какие-то раны ей будет неудобно затрагивать самой, позовёт меня? Ставлю на то, что скорее промолчит о них.

— Ты можешь и сама, но если повреждена спина, тебе будет трудно её обработать, — снова нарушаю молчание именно я, озвучив часть своих мыслей.

Кажется, из всего сказанного она ухватывает только «если повреждена». Потому что глаза мгновенно загораются лёгкой хитринкой, которая в сочетании с привычной враждебностью кажется чуть ли не завораживающей.