Катэр Вэй – Маньчжурский гамбит (страница 4)

И все. Никакой боли. Вообще никакой.

Только вспышка ослепительно белого, невыносимо яркого света, поглощающая всё вокруг.

И последняя, кристально ясная мысль

Я пережил бандитские стрелки, пули конкурентов и пять покушений. А сдох из-за каких-то сраных павлинов. Как же, сука, смешно…

Глава 2

Мне казалось, ад – жаркое местечко. И, определенно, я рассчитывал на веселую компанию. Знакомые чиновники, пара-тройка конкурентов, депутаты. А то что после смерти меня ждёт персональный котел – к бабке не ходи.

По итогу – ни жары, ни компании. Только холод.

Лютый, пробирающий до костей холод. Он не просто обжигал кожу – он просачивался внутрь. Впитывался через поры, замораживал лимфу. Превращал кровь в жидкий азот.

Думаю, если сейчас стукнуть меня молотком, я рассыплюсь на ледяные осколки. Как тот жидкий терминатор из старого фильма.

А еще была вонь. Вот она, пожалуй, точно походила на ад. Смесь застарелого пота, аммиачного духа мочи, дешевого табака-самосада и сладковатого, приторно-тошнотворного «аромата» гниющего мяса. Запах медленной, близкой смерти. Запах безнадеги.

Я попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, свинцовыми. Ни черта не вышло.

Зажмурился. Снова попробовал. Хрен там. Ок. Я упрямый. Еще разок.

С третьей попытки получилось.

Надо мной нависал потолок. Деревянный, закопченный. Слева – обледенелая стена с щелями. Сквозь эти щели пробивался серый, мертвенный свет.

Совсем не похоже на спальню в моем доме. На палату Склифа – тоже. Следственный изолятор? Не может быть. У ментов, конечно, не курорт, но не настолько же.

Это скорее барак какой-то. Что за ерунда происходит?!

Моргнул несколько раз. Картинка никуда не исчезла. Доски. Грубые, необструганные, покрытые инеем. Зима? С хрена ли? Только что на улице долбило за двадцать пять.

Попробовал пошевелиться. Тело отозвалось тупой, ломящей болью. Будто меня долго, упорно били ногами. Случалось и такое в бурной молодости. Знаю это ощущение.

Каждая мышца ныла, суставы скрипели, башка раскалывалась на части. Я почти не чувствовал рук и ног. Они были словно чужие, ватные, пришитые к телу суровой ниткой.

– Очнулся… – тихо произнес кто-то рядом. Голос низкий, рокочущий, с хрипотцой. – Ну, слава тебе, Господи. А я уж думал – всё, отмучился наш сиятельный.

С трудом повернул голову. Шея хрустнула, но острой боли не было. Только скованность. Странно. Где она, боль? После того, что случилось, я вообще ничем поворачивать не должен. Удар был сильный. Отчетливо слышал, как хрустнули ломающиеся позвонки.

Рядом со мной сидел мужик.

Здоровенный, как скала. В грязной папахе из серой овчины, сбитой на затылок. На плечах – добротная офицерская шинель, но без погон, вся в подпалинах и бурых пятнах. Лицо – будто из каменной породы вырублено. Жесткое, скуластое, с густой бородой. Через всю щеку – старый белесый шрам. В правом ухе – серебряная серьга полумесяцем.

Я завис. Уставился на этого мужика как на дивное чудо. Просто он не вписывался вообще ни в какой сценарий событий. Не доктор, не мент и уж точно не сокамерник. Казак. Вот на кого был похож этот тип. Только такой, из старых. Из очень, очень старых. Прямо Российской империей пахнуло.

Серьга еще эта. Стоило мужику дернуть головой, она качалась туда-сюда, фокусируя на себе мой взгляд.

Мужик чистил ветошью огромный, вороненый пистолет «Маузер». Движения были скупыми, любовными. Так гладят женщину.

– Ты кто? – спросил я.

Единственный вопрос, который пришёл в голову. Мозг работал медленно, с пробуксовкой.

Странно, но собственный голос показался мне совершенно чужим. Вместо привычного властного баритона – какой-то неуверенный тенорок. Осипший, ломкий. Будто не пятьдесят восемь в этом году стукнуло, а чуть больше двадцати.

Мужик отложил оружие, посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло искреннее облегчение.

Он перекрестился широким, размашистым жестом. От души. Так делают только истово верующие люди.

Пальцы у мужика были толстые, узловатые, с въевшейся в кожу пороховой гарью. Руки сильные. Крепкие. Я прямо глаз не мог оторвать от этих рук. Заклинило меня. Отчего-то в голове мелькнула уверенная мысль – убивал. Не раз и не одного.

– Не признали, ваше благородие? Ох, беда-беда… – нахмурился мужик. Шрам на щеке дернулся. – Тимофей я. Вахмистр Пластунской сотни. Павел Александрович, неужто память потеряли? Этого нам только не хватало. Хотя немудрено… Несколько дней в жару метались. Я уж грешным делом думал… все, сгинул род Арсеньевых. Думал, не выкарабкаетесь совсем. Не сдержал клятву, батюшке вашему данную…

Он замолчал, не договорив. Я тоже не произносил ни слова. Пялился на мужика и пытался на его бородатой, разбойничьей роже рассмотреть признаки насмешки. Ну не может даже самый талантливый актер так реалистично отыгрывать. Должен спалиться.

– Вас на станции ссадить хотели. На Карымской. Она узловая, – продолжил мужик, понизив голос. – Фельдшер орал, что труп везем, заразу разводим. Я «Маузер» взвел, к виску ему приставил. Сказал: ежли какая падаль тронет князя Арсеньева, пока он дышит – башку разнесу. По всему вагону мозги раскидает. Побоялись. Вахмистра Тимофея Гардеева любая вражина стороной обходила. А тут – докторишка какой-то. В раз передумал. Ага. Решил, что не такой уж вы и труп.

Мужик усмехнулся в бороду. Подмигнул мне одним глазом.

Я несколько секунд смотрел на него. Молча. Потом зажмурился. Крепко-крепко.

Глюк просто. Вот и все. Видимо, от удара башку клинит. Жив остался, но мозг потек окончательно. До этого мёртвые кореша мерещились, теперь – казак. Бывает.

Открыл глаза. Ни хрена. Мужик никуда не делся. Все так же сидел рядом и с отеческой заботой смотрел на меня.

Так. Ладно. Думай, Серега. Думай. Что за хрень происходит?

Вахмистр. Пластун. Слово знакомое… Слышал его где-то.

Внезапно в голове начала всплывать информация. Кусками, обрывками. Но я вообще не мог понять, откуда она. Мои воспоминания? Или чьи?

Пластуны – это что-то типа спецназа в казачьих войсках. Условно говоря. Люди, которые умеют резать глотки без звука и сутками лежать в болоте. Вахмистр – старшина. Самый главный «батя» в подразделении.

Круто. Теперь два вопроса. Первый – откуда я это знаю? Второй – остался прежним. Какого черта происходит?

А потом вдруг появилась мысль. Безумная по своей сути, но до дрожи правдоподобная.

Я медленно поднял руку. Посмотрел на нее. Запястье тонкое, кожа нежная. Как раньше говорили – голубая кровь, белая кость. Мысль начала получать подтверждение.

– Какой сейчас год? – спросил казака. Сердце тревожно замерло. Я уже понимал, что ответ мне сильно не понравится.

– Эх, Павел Саныч… – Мужик покачал головой, – Плохо. Очень плохо, что вы память потеряли. Неужто не восстановится? Нынче одна тысяча девятьсот двадцатый год, ваше сиятельство. Ноябрь.

Я несколько секунд помолчал, а потом, не выдержав, тихо хохотнул. Чем расстроил Тимофея еще больше. Он, похоже, заподозрил, что у «сиятельного» не только с памятью проблемы, но и с башкой.

Попал. Попал в тысячу девятьсот двадцатый год. Я… сука… Я попаданец!

Отчего-то вся эта ситуация показалась настолько смешной, что я еще минут пять хихикал себе под нос. Сильно напрягая таким поведением Тимофея.

– Павел Саныч… – осторожно поинтересовался он, – Может водички раздобыть?

Я молча качнул головой. Какая, к чертовой матери, водичка? Подумать надо.

То есть, по какому-то нелепому стечению обстоятельств, нахожусь сейчас в прошлом. Если говорить точнее, попал в период гражданской войны. Судя по тому, что казак упорно называет меня «сиятельным», я не просто дворянин – князь. Так только к князьям обращались. Возраст – вряд ли больше двадцати двух, может, двадцати трех. Арсеньев… Павел Александрович…

Внезапно пришла еще одна мысль. Настораживающая.

Почему такой «волчара», вахмистр, бросив все дела, возится со мной, сопливым доходягой? Который, к тому же, едва ли не при смерти. В чем подвох?

Я пристально посмотрел на казака.

– Тимофей, а ты чего тут делаешь? Не по чину тебе горшки за мальчишкой выносить. Бросил бы. Или сам ушел. Уж ты-то выживешь везде.

Вахмистр криво усмехнулся, погладил бороду. В глазах мелькнуло что-то горькое, больное.

– Не по чину, Павел Саныч. Верно. – Он достал кисет, начал виртуозно скручивать цигарку одной рукой. – Только ведь нет больше чинов. И России нет. Империя умирает, батюшка. Погоны сорвали, знамена в грязь втоптали. Что осталось-то? Совесть да кровь. Оно и вы по новым правилам более не князь. Токма я эти правила не признаю.

Казак чиркнул спичкой, затянулся. Выдохнул дым в щель между досок.

– Я ж не просто вахмистр. Начальником Личного Конвоя был у батюшки вашего, генерала Арсеньева. Десять лет при нем. Он меня с каторги вытащил, от расстрела спас. Я ему жизнью обязан. Когда нас под Омском прижали, генерал приказал: «Тимоха, я остаюсь. А ты бери Пашку. Уходите. В Китай его вези. Это единственный шанс. Чует мое сердце, не отстоять нам Россию-матушку. Пашка – последний Арсеньев. Головой за него отвечаешь. Ты теперь не мне служишь, ты роду служишь. Клянись!».

Тимофей пожевал губами, сплюнул на пол крошки табака.

– Я крест целовал. А казаки клятв не нарушают. Вы теперь – глава рода. Тимофей Гардеев – ваш цепной пес. Сдохну, но жизнь последнего Арсеньева уберегу. Батюшка ваш…он для меня столько добра сделал. Вовек не расплатиться. Не смог его от смерти… – Тимофей осёкся, втянул воздух ноздрями, покачал головой, – Но уж сына точно доставлю, куда велено.