Катарина Лопаткина – Василий Пушкарёв. Правильной дорогой в обход (страница 27)
Часа через два я был уже в Ницце и в аэровокзале начал высматривать, где же стоит и дожидается меня длинный, худой с голубыми глазами парень? Но увидел я совсем невысокого молодого человека с усиками, который держал какую-то синюю трехугольную тряпку и помахивал ею.
Я подошел к нему, и, кажется, не произнеся ни слова, мы поняли друг друга, направились к великолепной машине «роллс-ройс» и поехали к Шагалу в Сен-Поль. Приехали, встретились, обнялись, поцеловались и сразу же установился сам собою контакт и простое обращение друг к другу. Марк Захарович совсем не такой уж и старик, бодрый, веселый, подвижный. Я привез ему бутылку «Столичной» (странно сейчас об этом писать, но так было: мы без «Столичной» в гости не являлись), старик был доволен. И пошел разговор. Расспрашивал о Русском музее, восхищался его коллекцией, его работой. Все говорил об особенностях наших людей, отмечал бодрость их голоса, ясность взгляда, уверенность в будущем. И все время трогал меня руками, как инопланетянина, то на коленки мне положит их, то на плечи, то просто за руки берет и держит. Заговорили о возможности его приезда в Москву и Ленинград. Я по наивности приглашаю его и обещаю, по крайней мере, в Ленинграде, все устроить как можно лучше при его приезде. Конечно, ему очень хочется приехать на родину. «Но ведь моих картин там не выставляют, – говорит он. – Как же я приеду? А если бы я приехал, вы бы выставили мои работы, вам было бы неловко не выставить. А я никого силой заставлять не хочу и вообще мне ничего не надо, только была бы возможность работать». Приезжайте хоть туристом, уговариваю я. Это была обезоруживающая бестактность и непонимание величины художника и вытекающих отсюда взаимоотношений. Но он видел при этом мою искренность и страстное желание, чтобы он приехал. «Нет, – сказал он, – ведь меня надо приглашать!» Я понял: на правительственном уровне. Был он на нашей выставке в Париже. Его поразили иконы, а разделами, начиная с XVIII века и кончая советским, – остался недоволен. Вещи там были все же не первоклассные. А сам Шагал, как и многие другие его современники, был представлен всего одной картиной «Над городом» 1918 года.
Подошла Валентина Григорьевна – супруга Шагала. Он все ее расхваливал, пока мы были вдвоем. Начался обед – семга, икра, мясо, салат, фрукты, водка, вино. И за обедом Шагал все трогал меня руками, как пришельца из другого мира и все восхищался советскими людьми, у которых есть оптимистический взгляд в будущее, есть перспектива.
После обеда пошли в мастерские смотреть картины. В его доме помимо жилых помещений и приемных имеется три мастерских: большая мастерская для живописи, где он пишет большие картины, поменьше, где он пишет картины меньших размеров и третья, тоже небольшая, в которой он печатает свои удивительные литографии.
Картины его хранятся на выдвижных стендах. Валентина Григорьевна выдвигала стенды, и на каждом из них сразу появлялось 3–4 работы. Живопись у него блестящая, изумительная по цвету, каждый кусочек холста обработан и буквально светится. Показывая картины, Шагал сам восхищается ими, их колоритом, и рукой нежно и любовно проводит по холсту, обращает мое внимание, как это сделано и везде – цвет! «За краской я езжу в Париж, там особый воздух – серебристый, перламутровый. Чтобы заниматься живописью, надо иметь глаза, надо видеть краску. Я пишу «à la naturelle» – как есть в природе». На столике стоит букет цветов, и он, показывая на него рукой, говорит: «Вот так! Это правда! Но я подозреваю, что в цветы добавили химии и они слишком ярки, поэтому я пишу их такими, какими они должны быть без химии».
Валентина Григорьевна внесла чудесную цветную литографию «Музыканты на зеленом фоне» (была на выставке в ГМИИ в 1987 году), и он подписал ее мне на память. Подарил каталог выставки и две большие почтовые марки с изображением его картины и витража, посвященного Д. Хаммаршельду (популярному в те годы генеральному секретарю ООН). Прощались уже после 15 часов, и тот же парень, который встречал меня в аэропорту, повез в галерею «Фондасьон Мегг». Это галерея специально спроектирована и построена, кажется, каким-то англичанином. Парень работает там шофером, а его жена библиотекарем. Конечно, после посещения Шагала, меня водили по галерее уже как почетного гостя, надарили штук пять книг о галерее и ее коллекциях и «заставили» написать отзыв в книге почетных гостей. В галерее много цветных литографий Шагала, работы Леже, скульптуры Джакометти, произведения других художников.
После этого поехали в Биот, центр стеклоделия. Там небольшая фабрика, где делают всевозможную бытовую посуду, но художественную, разных цветов и с пузырьками воздуха внутри стекла. И, наконец, Валорис – центр керамической промышленности. Здесь когда-то работали обыкновенные гончары и делали обыкновенную посуду. Потом приехал Пикассо и начал делать свои знаменитые тарелки и вазы и расписывать их. Теперь на каждом углу магазинчики и большие магазины, в которых масса всевозможных керамических изделий – это феерия форм и цвета. Есть магазины, в которых продаются «репродукции» – отливка и раскраска по оригиналам Пикассо. Возвращался я уже поздно вечером. Вечерний Париж необыкновенно красив, с самолета весь город в разноцветных огнях невыразимо чудесен. Так за один день состоялось мое знакомство с Шагалом и незабываемое путешествие на юг Франции.
По возвращении побывал в МИД Франции у мадам Моник Лоншон. Поблагодарил ее за заботу. Это по ее распоряжению была организована моя поездка к Шагалу, по ее звонку (при мне) в кабинет Мальро я был принят его заместителем господином Жожаром. Она же позвонила в Лувр, и мне были показаны лаборатории, реставрационные мастерские и запасники. Она же позвонила Елисееву и выразила ему неудовольствие за то, что он не организовал для меня ни одной «официальной встречи».
Конечно, я доложил в нашем посольстве о поездке к Шагалу, конечно, настаивал на его приглашении в Советский Союз, в Ленинград и Москву. Это казалось так естественно и так просто достижимо, что и слов на это тратить много не надо. Обсудили с советником по культуре А. Н. Казанским форму приглашения Шагала. Через Надю Леже Шагал обещал привезти четыре своих картины! Конечно, я размечтался, что они уже в Русском музее вместе с серией великолепных литографий. А как же иначе!
Но тут же в посольстве на другой день встретились с Екатериной Алексеевной Фурцевой и Георгием Алексеевичем Тимошиным – они возвращались в Москву из Туниса через Париж. Уже на аэродроме Надя Леже при Фурцевой уговаривала меня пригласить Шагала в Ленинград. Фурцева, видимо испугавшаяся, что я действительно пошлю Шагалу официальное приглашение приехать в Ленинград, начала поспешно убеждать Надю Леже, что от меня ничего не зависит, что это надо согласовать на высоком уровне в ЦК и что даже Ленинградский обком КПСС не может решить этот вопрос самостоятельно. Так, казавшееся таким естественным, простым и быстро достижимым приглашение на родину всемирно известного художника оказалось не таким простым. Повеяло холодком.
Странное ощущение я испытывал каждый раз, когда бывал во Франции, Италии, в других странах. Несмотря на инструкции, беседы и предупреждения о возможных провокациях или иных неприятностях, я всегда чувствовал себя совершенно раскованным и независимым в своем поведении. В командировках я занимался делом, дело же требовало здравого смысла, естественности и никаких других ограничений. Но стоило только пересечь границу, или в Париже занять свое место в самолете Аэрофлота, в родном, нашем, заполненном соотечественниками, как сразу появлялось совершенно иное ощущение. Никто ничего вроде бы не говорил – ни в самолете, ни на таможне, а ощущение какой-то скованности, дисциплины поведения появлялось сразу же. И в отчете об этой поездке (это ведь командировка!) на одиннадцати страницах убористого машинописного текста чего только нет: и художники, и коллекции, и произведения, а вот упоминания о Шагале нет! Что, я боялся этого упоминания? Да нет же! Просто оказался в другом измерении. И сотрудникам Русского музея не рассказывал, что был у Шагала, во всяком случае с трибуны не рассказывал. Однако помнил всегда.
По возвращении в Ленинград, это произошло в середине февраля 1968 года, я сразу же послал Марку Захаровичу альбом акварелей и рисунков Русского музея. «Пусть он (альбом) постоянно напоминает Вам о Русском музее и зовет Вас в гости к нам», – писал я ему в письме. А 26 марта пришел от Шагала ответ на личном бланке:
«La colline» St.Paul de vence, 17/111-1968.
Дорогой Василий Алексеевич!
Я помню так хорошо Ваш сердечный визит у меня, и теперь я спешу Вас благодарить за альбом акварелей и рисунков музея. Мне очень интересно видеть там людей и пейзажи моей родины. Не забывайте меня, и как знать, м.б. когда-нибудь я увижу и Невский проспект, на котором мальчиком я гулял и мечтал недалеко от школы общ. просв. (поощрения – В.П.) иск., и увижу Ваши залы.
Привет сердечный от меня и моей жены, преданный Марк Шагал».
В ноябре 1968 года я снова был в Париже в новой командировке по приобретению архивов А. Н. Бенуа, но командировка была столь краткосрочна, а валюты было так мало, что мечтать снова попасть в St. Paul к Марку Захаровичу Шагалу не приходилось. Но все же для него я привез в подарок прялку, которую оставил в Париже у его знакомого. Уже из Ленинграда 25 декабря 1968 года я писал Марку Захаровичу: