Катарина Лопаткина – Василий Пушкарёв. Правильной дорогой в обход (страница 26)
Вероятно кто-то из упомянутых моих французских знакомых и спросил Фурцеву, почему меня нет на открытии выставки.
Дав согласие командировать меня на закрытие выставки, министерские чиновники точно выполнили свое обещание: 22 января 1968 года самолет аэрофлота ТУ-104 в 12 часов 15 минут приземлился в Париже на аэродроме Lе Bourget, а в 20 часов 30 минут того же 22 января в Grand Palais состоялось закрытие выставки (время московское – родное).
Нас прилетело четыре человека: я, реставратор Третьяковской галереи, научный сотрудник Эрмитажа и стажер из Академии наук. Меня как гостя поселили в Hotel Brighton на Rue de Rivoli, расположенной против Луврского сада, а остальных, прибывших по нашим командировкам за наш счет повезли в Hotel Unesco на avenue de la Motte Picquet – дешевенькую гостиницу с крохотными душными комнатами на самом верхнем этаже. Я там жил в прошлые свои приезды, когда командировку оплачивала наша страна и надо было экономить франки. В Министерстве иностранных дел Франции, куда меня повезла встречавшая очаровательная миниатюрная девушка Шанталь Бенуа дю Рей (Chantale Benoi du Rey), мне сказали, что пригласили меня не на 5 дней, как приглашали директоров наших музеев, а на две недели. Я не знал, что ответить. Виза у меня только на 10 дней: 5 дней за счет Франции и 5 дней за наш счет, когда я должен был выполнить определенную работу. Вопрос оставили открытым до следующего дня. Надо согласовать с нашим посольством. До официального закрытия выставки времени оставалось только на то, чтобы «пробежать» по залам, не останавливаясь и не задумываясь о ее экспозиции и о других проблемах. Она оказалась действительно грандиозной, особенно в части археологической, со скифским золотом в том числе, и в разделе икон и церковной утвари. Искусство XVIII века было представлено хуже, а искусство 1910-1920-х годов и последующего времени совсем плохо. Дело в том, что тогда еще нельзя было «говорить вслух» о русском авангарде и только за границу на выставки его шедевры иногда пропускались ограниченными порциями. И на этот раз несмотря на размах выставки Кандинский, Малевич, Лентулов, Попова, Шагал были представлены лишь одной работой каждый. А Татлин и Тышлер были показаны только как театральные художники.
Вечером в 20 часов 30 минут московского времени началась скромная церемония закрытия выставки – вино, виски, соки и легкие закуски. Были Владимир Сергеевич Елисеев – генеральный комиссар выставки, генеральный секретарь Министерства культуры Франции, другие высокопоставленные французы, конечно, все наши, посольские и мы, прилетевшие в день закрытия выставки. После этого на двух машинах – Елисеева и Татищева (он был переводчиком у де Голля, когда тот приезжал в Москву) поехали на квартиру к какой-то знаменитой деятельнице и там снова вино, виски, соки и малюсенькие порции всяких вкусных вещей и печений.
На следующий день в 13 часов 15 минут наш посол Валериан Зорин дал завтрак по поводу закрытия выставки. Присутствовало человек 15–18, в том числе вчерашние знаменитости и новые – Жан Эффель, Ксана Пуни, Фужерон и другие. Конечно, были икра, судак, мясо, салаты всякие, мороженое, и теперь уже наши вина и водка. Все сидели за длинным столом, в центре которого посол, на другой стороне против него сидела его жена. Меня поразила сама процедура раздачи кушаний: сначала жене посла, потом другим женщинам, потом послу, потом сидящему рядом с ним слева, потом справа, снова следующему слева, потом следующему справа, – так официант и бегал то в одну, то в другую сторону, пока не достиг конца стола. Тоже самое проделывал официант на стороне, где сидела жена посла. После плотного завтрака перешли в бывший тронный зал царя, где пили коньяк и кофе уже в свободном расположении за столиками. А до этого, утром в посольстве решили сроки моего пребывания в Париже: приглашение французским МИД не входит в соглашение, по которому наша сторона за счет Франции может использовать здесь только 500 с лишним человекодней, и тогда я остаюсь на две недели целиком за счет пригласившей стороны, и французы сами продлевают мне визу сверх 10 дней.
Здесь я все-таки должен рассказать о финансовых махинациях, которые вела наша сторона. По нашим нормам я имел право ежедневно расходовать не более 50,6 франков, помимо гостиницы, на что тоже был ограниченный тариф. А французы на 14 дней выдали мне 1050 франков, т. е. по 75 франков на день. Да кроме того мой номер в гостинице стоил 65 франков в день вместе с завтраком. За это платили тоже французы. В результате перерасчета я отдал в наше посольство 367 франков из полученных от французской стороны. О завтраках, которые я получал ежедневно в Hotel Brighton, я не заикался, а то бы высчитали и за них.
Но пикантный момент наступил, когда 14 дней пребывания за счет французской стороны кончились и я должен был переселиться в другую гостиницу т. к. платить по 65 франков в день я не имел права. Наивные французы были поражены тем, что я переезжаю в другой отель, все в тот же Hotel Unesco, номер в котором стоил более чем в два раза дешевле. Они всячески уговаривали меня остаться в прежней гостинице и когда я настоял на переезде, они были огорчены и укрепились в убеждении, что мне не понравилось пребывание в прежней гостинице. Ну не мог же я им раскрыть «тайну» нашей унизительной практики обращения с командируемыми за границу. Единственное, что я мог привести в «свое оправдание», когда сам волочил свой чемодан на верхний этаж, это то, что гостиница ЮНЕСКО находится ближе к нашему посольству, а я «очень занят» и должен часто бывать там. Таким образом, моя двадцатидневная поездка в Париж не только обошлась бесплатно нашей казне, но и принесла прибыль в 114 франков. Вот только билеты на самолеты Аэрофлота покупались за рубли, и нашим чиновникам не удалось содрать эти рубли с французов. Заграничных командировок вообще не было без унизительных и несправедливых процедур, но это я говорю сейчас, а тогда мы были «дисциплинированны» и я каждый раз скрупулезно вел расчеты в записной книжке, чтобы, упаси Боже, не ошибиться и не «присвоить» себе лишнюю копейку. Это стало бы пятном на всю жизнь, и ты ни разу больше не попал бы в зарубежную командировку.
Но все-таки конец 1960-х годов – это уже было некоторое послабление, появились некие элементы вольности в искусстве, т. е. приближение к реальной жизни, как она есть на самом деле.
19 января 1968 года умер, пожалуй, самый реакционный президент Академии художеств СССР – Владимир Александрович Серов. Многие художники, с которыми я встречался в это время в Москве, не могли скрыть улыбку – еще один тиран в искусстве приказал долго жить. А когда я рассказал об этом Семену Афанасьевичу Чуйкову, он сказал, что рано радуются: «Он и оттуда может давить на все».
Вопреки всем инструкциям и напутственным беседам, как вести себя за границей (ходить по городу всегда вдвоем, втроем, чтобы избежать провокации, стараться не появляться в городе вечером, не оставаться одному с незнакомыми иностранцами и прочие предостережения и т. д.), я старался освободиться от малейшей опеки, бродил по Парижу по ночам, всегда один, смело подходил к полицейским и спрашивал, как пройти к интересующим меня памятникам, или узнавал, как пройти к тому или иному адресату – художнику или коллекционеру. Они всегда вежливо, охотно и терпеливо объясняли (я не владел бегло французской речью), а если и после этого я шел не в нужном направлении, останавливали и уже жестами показывали, куда следует идти.
Многое в этот приезд я повидал и во многих местах побывал. Рамбуйе – небольшой городишко, в замке которого останавливались Наполеон, де Голль, Хрущев, Косыгин; Ментенон, тоже городишко со своим древним собором; Шартр со знаменитым необыкновенной высоты собором и потрясающей красоты, густыми по цвету витражами; Руан, древний собор в котором был еще полуразрушен, но восстанавливался (он пострадал в 1944 году); Версаль, Компьень, Фонтенбло. В Фонтенбло хранитель замка наш русский – Лосский Борис Николаевич. Около замка озеро с островком и беседкой на нем. В беседке на островке Петр I пировал со своими дипломатами; потом их грузили в лодки, как дрова, и везли во дворец отсыпаться. И Компьень знаменит: здесь в лесу была пленена Жанна д›Арк, а в самом дворце находились покои Наполеонов – от I до III.
Побывал я в мастерских или дома у многих художников, многих коллекционеров. И настолько я освоился и осмелел, что довольно прозрачно намекнул французской стороне (если я не ошибаюсь, кажется, через Елисеева), что хотел бы повидаться с Марком Захаровичем Шагалом.
Ничего проще. Французы купили мне билет на самолет туда (в Ниццу) и обратно. Когда я прилечу, меня при выходе из аэровокзала будет встречать длинный, худой с голубыми глазами парень. Он будет стоять и помахивать каким-то флажком. Накануне, это была пятница 2 февраля, я приготовил все – зарядил фотоаппарат, взял водку – это был тогда своеобразный пароль, лег спать и долго не мог заснуть, все волновался, как-то встретит Шагал, какой разговор состоится, как примет, подарит ли что-нибудь для музея, хоть литографий бы несколько листов. Ночью снились какие-то кошмары, я часто просыпался, и когда в 5.30 утра следующего дня позвонил дежурный, чтобы разбудить, я уже брился. Около 7 часов подъехала маленькая Шанталь – наша сопровождающая из французского МИД, и отвезла меня в аэропорт Орли. По надписям и со скудным знанием французского языка я нашел небольшой самолет. И вот уже лечу в Ниццу над облаками.