Катарина Лопаткина – Василий Пушкарёв. Правильной дорогой в обход (страница 19)
Наталья Гончарова
Евангелисты. Тетраптих. 1911
Холст, масло.
Государственный Русский музей
Картины поступили в 1966 из Министерства культуры СССР как дар А. К. Ларионовой
Знакомства с художниками, коллекционерами и арт-дилерами, с такими, например, как Лев Гринберг, легендарным основателем существующего и поныне антикварного магазина «A là Vielle Russie», имело для Пушкарёва очень конкретную цель – пополнение собрания Русского музея. В отделе рукописей Русского музея в фонде Пушкарёва сохранился документ, который так и называется: «Список произведений живописи и графики, поступивших в ГРМ в результате поездок В. А. Пушкарёва за границу»[203]. Для удобства все произведения разделены по фондам – живопись, рисунок и «графика советского времени». Открывают перечень живописи четыре «Евангелиста» (1910) Натальи Гончаровой. О том, как Пушкарёву удалось заполучить эти и другие произведения знаменитой пары авангардистов – Гончаровой и Ларионова, директор Русского музея разъяснял в своем отчете о командировке. «А. К. Ларионову[204] я посетил трижды и посмотрел, что было возможно в совершенно захламленной квартире. Однако все значительные работы М. Ларионова отправлены в настоящее время на его выставку в Лион, а работы Гончаровой находятся где-то на мебельном складе. Поехать туда и посмотреть их так и не удалось. А. К. Ларионова чувствует себя неважно, как она говорила, и не в состоянии совершить столь большое предприятие, как поездка на склад и работа там с картинами, чтобы их показать. Она обещала это проделать “в следующий мой приезд в Париж”. Многие художники и люди, с которыми я встречался, выражали озабоченность состоянием картин Гончаровой и необходимостью их спасать. Я говорил А. К. Ларионовой о возможности покупки у неё работ Гончаровой и Ларионова на советские деньги с тем, чтобы заплатить её сёстрам. Особой заинтересованности она при этом не выказала, но согласилась, что такой вариант возможно осуществить несколько позже. Что касается архива, то она его сейчас разбирает и собирается начать книгу о Гончаровой тоже. Насколько это вероятно – судить трудно. Тем не менее, я уже взял более 100 набросков и листов, напечатанных по трафарету Гончаровой и Ларионова, и три работы маслом невысокого художественного уровня. Наброски Гончаровой – это главным образом эскизы костюмов, и после просмотра их в Русском музее, вероятно, мы их передадим в театральный музей, печать по трафарету – это альбом путешествий по Турции М. Ларионова – останется в Русском музее. Три работы маслом – останутся в запасниках Русского музея. Акты приема этих вещей будут присланы дополнительно. Я договорился с А. К. Ларионовой, что при разборе всего оставшегося имущества она будет передавать в посольство некоторые работы Гончаровой и Ларионова, главным образом не завершенные, комплекты старых журналов по искусству, вырезки и репродукции их работ и другие материалы архивно-вспомогательного значения»[205].
Замыкал трехстраничный список предметов раздел «графика советского времени», где были упомянуты (одним пунктом!) «96 пачек архива А. Н. Бенуа». В фильме «Тихая война Василия Пушкарёва» говорится о том, что директору Русского музея удалось «вернуть на родину» из-за границы около 1500 произведений живописи и графики[206]. И я с этими результатами подсчета склонна согласиться.
Серия статей В. А. Пушкарёва была опубликована в журнале «Наше Наследие» в выпусках № 34 (1995), № 47 (1998) и № 48 (1999).
Мои командировки в Париж[207]
Наш журнал уже дважды публиковал воспоминания Василия Алексеевича Пушкарева, более четверти века возглавлявшего Государственный Русский музей именно в те годы, которые теперь принято называть застойными. Публикации эти были посвящены первой большой выставке К. С. Петрова-Водкина (6, 1991) и малодоступным в те времена знаменитым запасникам музея (№ 28, 1993).
Сегодня мы предлагаем читателям воспоминания Василия Алексеевича о его парижских командировках. В этих поездках его усилиями было возвращено на родину более двадцати произведений живописи и около полутора тысяч листов графики выдающихся мастеров русского изобразительного искусства.
Зинаида Серебрякова
Первая моя поездка во Францию состоялась в начале ноября 1963 года. Тогда мы с азербайджанским художником Таиром Салаховым были командированы на III Парижскую Биеннале, где участвовали и наши художники. Салахова впервые выпускали в капиталистическую страну и к нему, вероятно, очень долго подбирали «надежного человека». В Москве его не нашлось, и, по предложению председателя правления Союза художников С. В. Герасимова, на эту роль был приглашен из Ленинграда я. В Париж мы попали только 3 ноября, в день закрытия выставки. Пять часов подряд мы ее смотрели до самого закрытия. Командировка была всего на семь дней, и остальные дни мы осматривали Лувр, осенний салон в Гран Пале, мелкие галереи и, конечно, город. В посольстве познакомились с Жаном Эффелем, Ксенией Пуни, Ниной Кандинской, провели вечер у Фужерона, смотрели его картины и пили коньяк пятидесятилетней давности. Он жаловался, что художнику-реалисту все трудней становится существовать своим искусством.
Вечерами я бывал у Зинаиды Евгеньевны Серебряковой, Андрея Львовича Бакста, Анны Александровны Черкесовой-Бенуа, Ростислава Мстиславовича Добужинского, у других наших художников и собирателей. Анна Александровна подарила Русскому музею четыре превосходных акварели Александра Николаевича Бенуа, и с нею же я вел переговоры о приобретении архивов художника. А. Л. Бакст подарил два альбома путевых набросков своего отца, сделанных им во время совместного с Валентином Александровичем Серовым путешествия по Греции в 1907 году. Договорился также о том, что Андрей Львович переправит с какой-либо оказией в Ленинград Русскому музею картину «Античный ужас» (Terror anthiques), которая была написана Л. Бакстом после путешествия по Греции. Картина в свернутом виде на валу уже не один десяток лет находилась за кулисами в театре, в котором Андрей Львович работает художником. Что там творится внутри – никто не ведает.
Через несколько лет Николай Бенуа со своим Миланским театром «Ла Скала» привез картину в Москву, но и здесь не рискнули ее раскатывать, считая, что она находится в плохом состоянии. И только в Русском музее ее раскатали, и перед нами предстала живопись в идеальной сохранности. Был только один небольшой изъян – выпад краски незначительного размера и не в ответственном месте, который заделали реставраторы.
Перед отъездом в Париж Марина Николаевна Гриценко – внучка П. М. Третьякова и сводная сестра А. Л. Бакста – просила меня привезти архивы Льва Бакста. «Ведь вы же стяжатель, если вы не привезете архивы, их уже никто не привезет», – сказала она. Я обещал.
Самым незабываемым и самым ярким впечатлением стало посещение З. Е. Серебряковой. Она была по-вечернему одета и несколько торжественно восседала в кресле одна. Перед ней стоял небольшой круглый столик. Ее дочка Катя и сын Александр сидели несколько поодаль от нее, но были все здесь (Александр имеет другую квартиру). Зинаида Евгеньевна принимала директора Русского музея! У нас в те годы директор, пожалуй, любого учреждения или предприятия – это прежде всего «мальчик для битья»: им можно было помыкать как угодно, обвинить в любых грехах и нарушениях, шельмовать в министерствах и райкомах партии. Он был беззащитен и не имел никакой возможности оправдаться или добиться справедливости. И не дай Бог где-нибудь в присутственном месте сказать с гордостью: «Я директор Русского музея». Тебя обвинят в нескромности, зазнайстве и во всех смертных грехах. А тут, в Париже, в квартире и мастерской старейшего замечательного русского художника я даже проникся некоторым уважением к самому себе.
Сама обстановка, дух высокой интеллигентности и культуры, витавший во время этого «приема», говорили о значительности события. Для меня, во всяком случае, это событие было очень значительным. Ведь я беседовал с мастером, творчество которого с появлением первой значительной картины «За туалетом» (1910) неизменно вызывало любовь, восхищение и острый интерес у художников и любителей искусства. Если же мы учтем, что несколько поколений рода Бенуа, Лансере и Серебряковых являлись творцами русской художественной культуры, то надо признать, что я удостоился беседовать с самой Историей этой культуры. И все было удивительно просто, естественно и благожелательно. Был скромный чай. Я вытащил фотоаппарат, нацелился сфотографировать Зинаиду Евгеньевну, она неуверенно стала просить этого не делать. Я сказал – «это нужно, фотография пригодится», и сделал два-три кадра. Оказалось, она не любила фотографироваться, но что она могла противопоставить напористости «простого советского человека»? Фотографии были мною отпечатаны в Ленинграде, и они действительно пригодились. Одна из них помещена в каталоге первой после длительного перерыва выставки, состоявшейся в 1965 году в Москве, на Кузнецком мосту, 20, потом в Ленинграде в Русском музее и Киеве. Та же фотография воспроизведена в книге В. П. Князевой «Зинаида Серебрякова. Письма. Воспоминания о художнице» (М. «Изобразительное искусство», 1987). Датирована фотография 1964 годом ошибочно. Это ноябрь 1963 года. Пожалуй, это последняя фотография Зинаиды Евгеньевны, и благодаря моей невоспитанности мы имеем изображение художницы в возрасте 79 лет. Но и сама Зинаида Евгеньевна была потом очень благодарна за эту фотографию. Я увеличил ее и послал ей в Париж. 27 марта 1964 года она мне написала: «Глубокоуважаемый Василий Алексеевич! Получила вчера, 26 марта, Ваше любезное и милое письмо и увеличения фотографии и очень-очень Вас благодарю за это внимание! (Только как я жалею, что так небрежно и безобразно я «причесана»!)… Я была бы очень рада, если бы моя, предполагаемая, выставка состоялась бы в Москве и в Ленинграде, это была бы мне большая честь! Еще раз, дорогой Василий Алексеевич, спасибо за фото. Сын, дочь и я шлем Вам сердечный привет, искренне Ваша З. Серебрякова».