Кассия Сенина – Восточный экспресс (страница 16)

«Если я сейчас уволюсь, то никогда не узнаю, что всё это значило и почему он говорил мне такие вещи, – подумала она. – Что он имел в виду? Какой странный человек! Молчит, молчит, а потом как скажет… Не может же он знать о том, как мы с Василем объяснились и о чем я в тот день думала! Значит, он имел в виду другое. Только как же с ним об этом заговоришь?..»

Когда они с мужем уже стояли в мясной лавке, ожидая, пока им взвесят и упакуют гуся, Дарье пришла в голову другая мысль: должна ли она сказать на исповеди обо всех странностях последних недель? С одной стороны, во всем этом было вроде бы что-то «не то», но с другой – как об этом рассказать? Если это грех, то для начала надо его как-то обозначить. Например, только что она по сути соврала мужу, и это грех лжи, тут всё понятно. А вот как назвать ощущения, подобные испытанным сегодня, когда она услышала над ухом шелковый голос Алхимика? Это и не дело, ведь она ничего не сделала, и не помысел – она ни о чем связном в тот момент не думала… Это было некое ощущение. А разве в ощущениях каются?.. Рассказать о случившемся и спросить у отца Павла, что всё это может значить? Дарья как-то не была готова к подобной откровенности с духовником… Или… Она вдруг вспомнила одну читанную еще в Казанском монастыре на родине брошюрку с длинным подробным списком грехов, где одним из пунктов значилось «блудное ощущение». Дарья слегка покраснела и прикусила губу. Но тогда уж, видимо, надо покаяться и в том, что вчера вечером ей захотелось… вкусить любовных удовольствий, несмотря на пост? Нет, так можно далеко зайти! Не хватало еще превращать исповедь в стриптиз!

«Скажу просто: согрешила нечистыми помыслами, и всё, – решила она. – Бог ведь знает, что я обозначаю этим словом, а отцу Павлу это знать не обязательно!»

Рождество Христово пришлось на четверг, и впереди были четыре выходных дня. В праздничную ночь Феотоки всей семьей пошли на службу в обитель Живоносного Источника, а затем, по приглашению игуменьи, приняли участие в монастырской трапезе. Вернувшись домой, они проспали почти до обеда, после чего наступило время для подарков. Дарья подарила мужу рубашку, он ей – роман Феодора Киннама «Аттическая соль». Книга вышла недавно, Дарья не знала об этом и обрадовалась: она очень любила «Записки великого ритора» – серию, где издавались романы ректора Афинской Академии. Детям достались игрушки, сказки в картинках и любимые ими леденцы в металлической баночке, которыми можно было не только лакомиться, но и здорово греметь. На улице между тем похолодало, ветер вздыбил посеревшую Пропонтиду белыми барашками, рвался в окна, пришлось закрыть форточки. Пока дети играли, а Василий читал свежий номер «Синопсиса», Дарья готовила гуся, с которым все весело расправились за ужином. Вечер закончился игрой «Бегство в Египет», где Василий изображал осла, Феодора с пупсом – Деву Марию с Младенцем, а Максим – Иосифа, который водил «осла» по комнате за уздечку из длинного шарфа. «Осел» через каждые несколько шагов упрямился, и чтобы заставить его идти, всадница и поводырь разгадывали загадки и отвечали на вопросы из евангельской истории. Дарья тем временем, устроившись на диване, углубилась в роман Киннама. За окнами в темноте бушевали ветер и море.

Укладывая детей спать, Дарья задумалась о том, как встречали Рождество коллеги по лаборатории. Для Веры и Анастасии это такой же праздник, как и для нее, для Лейлы – обычный выходной день, а для остальных? Ходил ли кто-нибудь из них на службу? София – возможно, она вроде бы верующая, хоть и не соблюдает постов. Марфа увлечена буддизмом… Эванна собиралась пойти в Великую церковь, она наведывалась туда по большим праздником, но скорее как на концерт: ее восхищало пение тамошних хоров и патриаршая служба. По крещению ирландка была католичкой и в православие переходить не собиралась, хотя ей нравилось его византийское воплощение. Контоглу вряд ли тесно соприкасается с церковной жизнью, да и остальные мужчины тоже… Дарья уже привыкла, что среди византийцев немногие еженедельно ходят на службы, часто исповедуются и причащаются, но порой это всё же удивляло. У нее на родине таких верующих было больше – и в то же время качество этой самой веры, думалось Дарье, выше у византийцев: даже люди не особенно церковные здесь, кажется, понимали глубинную суть христианства, смысл религии как отношений с Богом, а не как набора обязательных обрядов, якобы гарантирующих приобщение к божественной жизни и подлежащих непременному исполнению…

Мысли Дарьи обратились к Алхимику, и она подумала, что он похож на монаха от науки: занят только исследованиями, ходит в черном, почти молчальник… Но что же это за женщины, с которыми он ужинал в ресторане? Почему Эванна уверена, что это его любовницы? А может, просто знакомые?.. Как он проводит этот вечер, когда на улице завывает ветер, а большинство византийцев так или иначе празднуют? Поужинал в ресторане – вряд ли он готовит себе дома, – пришел в свою, конечно, съемную квартиру и… сидит читает книгу? Какую? Читает ли он, например, романы? Или считает это пустой тратой времени и у него в библиотеке только научные книги?.. Внезапно Дарье пришло в голову, что Ставрос вполне может скоротать этот вечер с какой-нибудь женщиной… и ее щеки вспыхнули.

«Так, стоп, об этом я думать не буду. И вообще, хватит уже думать об Алхимике. У меня есть свой мужчина, чтобы думать о нем!»

На следующий день начался Золотой Ипподром. Василий снова соревновался за красных, хотя в последний год его усердно пытались переманить и синие, и зеленые, по жребию попал в первую четверку возниц и выиграл два забега из трех. День стоял пасмурный, но дождя, по счастью, не было. Солнце даже не пробивалось сквозь слой туч, и огромный цирк выглядел бы мрачновато, если б не яркие костюмы возниц и цветные флажки, которыми размахивали болельщики, да еще воздушные шары, всплывавшие в серое небо и тут же уносимые ветром в сторону материка.

Дарья смотрела, как цепочка колесниц, запряженных четверками коней, поворачивает у сфенды ипподрома, огибая украшенную древними статуями и обелисками спину, и каждый раз у нее замирало сердце: она знала, что этот поворот – самое опасное место, где сломали шею или погибли под копытами лошадей многие возницы… Немало было и таких, кто получил серьезные травмы при падении с колесницы, но Василию в этом смысле везло: он дважды падал на тренировочных соревнованиях, а один раз – на том Ипподроме в августе две тысячи десятого, когда после бессонной ночи жестоко обманул ожидания болельщиков, однако отделывался только царапинами и синяками.

– Ужас! – Илария передернула плечами, когда на третьем забеге колесницы в шестой раз пронеслись по полукругу сфенды. – У тебя, наверное, железные нервы! Если б там был мой Грига, я бы умерла со страху!

– Ну, ты хочешь, чтобы я тут кричала и в обморок падала на каждом круге? – ответила Дарья. – Вряд ли Василь будет этому рад. Конечно, мне страшно, но что же делать, если он возница! И, в конце концов, надо уметь держать себя в руках…

Они с Иларией и Елизаветой сидели в двадцатом ряду по центру сфенды, откуда хорошо просматривалась арена. Это были дорогие места, и здесь почти никогда не попадались любители буянить и разворачивать огромные полотнища с ободряющими лозунгами, загораживая обзор сзади сидящим. Панайотис вместе с коллегами из «Синопсиса» заседал, как выражалась Лизи, довольно далеко отсюда – в секторе напротив императорской ложи. Место Григория рядом с Иларией пустовало: по окончании второго забега он покинул ипподром, чтобы посмотреть, как дела в таверне, владельцем которой он уже три года являлся, и всё ли готово к наплыву посетителей после бегов: на Рождество в заведении обновили меню, и Григорий немного беспокоился за его успешное воплощение в жизнь.

Наконец, колесницы одна за другой финишировали у белой черты перед императорской Кафизмой, зрители восторженно завопили, приветствуя «несравненного Феотоки», и Дарья расслабилась: до седьмого забега за мужа можно больше не волноваться. Лизи поежилась и предложила:

– Пойдемте в кофейню сходим, а? Жаль, что здесь нельзя выпить глинтвейна, что-то сегодня так холодно! Я не откажусь от чайничка зеленого чая с имбирем.

– Ой, а я хочу большой капуччино! – воскликнула Илария. – А ты, Дари?

– Да я не замерзла, выпью просто чашечку кофе.

– Ну да, вы, сибиряки, холода не боитесь! – Лари засмеялась.

В кофейне – одной из многих, расположенных в помещениях под трибунами ипподрома – было людно: в этот прохладный и ветреный день зрители спешили согреться, хотя приходилось довольствоваться безалкогольными напитками; спиртного во время представлений не продавали не только на ипподроме, но и в ближайших окрестностях. Подруги едва нашли свободный столик. Дарья подумала, что если бы тут знали, чья она жена, ей бы, наверное, сразу выделили лучшее место и даже бесплатно обслужили… Однако такая перспектива ее не прельщала.

– А ты будешь сегодня на балу? – поинтересовалась у нее Лизи.

– Да ну, какой бал? – Дарья махнула рукой. – У меня и платья нет, и танцевать я уже, наверное, разучилась. Я же полтора года не танцевала, да и раньше-то почти ничего не умела, что я сейчас пойду, позориться только…