Кассиан Норвейн – Туман в кровавом переулке (страница 5)

– Я… я сама не заходила, – пролепетала она, поднимаясь впереди меня и судорожно цепляясь рукой за каменные перила. – Но звонарь Томас… он первый увидел… и выбежал, словно его самого черт погнал.

Лестница вывела нас к массивной дубовой двери, обитой ржавыми гвоздями. Мисс Паркс замялась, словно боялась открыть её первой. Я толкнул дверь плечом – та с протяжным стоном поддалась.

Запах ударил мгновенно. Не смрад разложения – прошло слишком мало времени, – а острое, металлическое дыхание крови, смешанное с холодом камня и пылью. Внутри колокольни было полутемно: сквозь узкие окна просачивался утренний свет, размытый дождём и туманом, создавая ощущение, что само пространство застыло.

Она лежала у основания колокола. Леди Шейла. Её фигура казалась нелепо неестественной на грубом полу. Нарядное платье цвета ночного индиго было смято и запачкано, жемчужное ожерелье перекосилось и порвалось – несколько бусин рассыпались вокруг, словно глаза без век глядели в пустоту.

Голова её была странно запрокинута, рот полуоткрыт, а в уголке губ темнел след крови. Лицо – восковое, побледневшее, с застывшим выражением ужаса. Вокруг шеи выделялся багровый след, будто сдавленный петлёй или верёвкой.

Я замер. Даже дыхание остановилось. Это было не просто несчастье, не случайность. Взгляд мой скользнул к тяжёлому канату, свисающему от колокола: он был оборван, конец его лежал рядом с телом.

– Господи милостивый… – прошептала мисс Паркс, прижимая ладонь к губам и крестясь поспешно, так, что пальцы сбивались. – Неужели она повесилась…

Я не ответил. Грудь жгло странное чувство: смесь священного долга, страха и холодного предчувствия, что в Йорке меня ждёт вовсе не спокойная служба викария.

Прошел час, наполненный тревожной суетой. Прибывшие полицейские в серых плащах и мокрых от дождя шляпах деловито переговаривались между собой, словно находились на базарной площади, а не в святом месте. Они осторожно подняли тело бедной леди Шейлы, завернули в плотное покрывало и вынесли вниз, оставив после себя лишь влажные следы сапог и горький запах карболки, которой сбрызнули пол.

Колокольня вновь погрузилась в тишину. Только капли дождя пробивались сквозь трещины в оконных рамах и ритмично падали на камень. Я остался один.

Трудно было поверить, что знатная дама, известная своими благотворительными ужинами и вечной улыбкой на балу, сама наложила на себя руки. Да ещё здесь, в холодной, сырой колокольне. Что привело её на эту лестницу, вдали от прислуги, друзей, от привычного комфорта?

Я присел на корточки у места, где покоилась Шейла. Каменный пол был испачкан тёмным пятном – не кровь, скорее влага, которую тело вобрало и оставило после себя. Несколько жемчужин так и остались рассыпаны у колокольного каната. Я поднял одну: холодная, гладкая, но странно треснувшая, будто кто-то с силой наступил на неё каблуком.

Канат свисал сверху, оборванный. Конец его был разлохмачен, как если бы его рвали руками или тупым ножом. И всё же… самоубийца вряд ли стал бы тратить силы, чтобы так неуклюже порвать прочное волокно.

На каменной стене, чуть в стороне от тела, я заметил потёртое пятно, словно кто-то в отчаянии или борьбе опёрся ладонью, оставив след влажной кожи. Чуть выше – глубокая царапина, выведенная чем-то острым. Не похоже на случайность.

Я обвёл взглядом пространство. Вся колокольня, казалось, дышала сыростью и тенью, но чем дольше я смотрел, тем сильнее росло ощущение, что здесь кто-то ещё был. И этот кто-то не хотел, чтобы его нашли.

Я невольно прошептал вслух:

– Нет… Леди Шейла не могла прийти сюда одна.

Я спустился вниз, шаги мои гулко отдавались по каменной лестнице. У подножия колокольни меня встретила мисс Паркс, всё ещё взволнованная, но старавшаяся держать себя в руках. На её щёках проступили красные пятна, а пальцы теребили подол рясы.

– Мисс Паркс, – обратился я к ней ровно, стараясь не показывать собственных сомнений, – дайте мне адрес леди Шейлы. Мне необходимо навестить её дом.

Она вскинула на меня глаза, полные непонимания, но всё же послушно произнесла:

– Бейли-стрит, особняк под номером двадцать шесть, святой отец. Там живёт её семья… то есть… жила.

Я кивнул, поблагодарил, натянул верхнюю одежду и направился к выходу. На улице дождь не унимался. Тёмные лужи блестели в свете редких фонарей, а в тумане угадывались силуэты людей. Возле церкви ещё стояли полицейские. Они курили, пряча папиросы в ладонях от ветра. Казалось, их мало заботило происшедшее.

Я подошёл ближе, поправив перчатки и расправив воротник пальто:

– Господа, – произнёс я твёрдо, – я сам отправлюсь в дом леди Шейлы и займусь организацией её похорон.

Один из них, долговязый мужчина с бледным лицом и усами, лениво взглянул на меня и хмыкнул:

– Делайте что хотите, отец. Нам-то что? Женщина покончила с собой – конец истории.

Второй, моложе, махнул рукой, будто отгонял назойливую муху:

– Верно. Вон хоть и богатая была, а толку? Сама решила судьбу. Мы своё дело сделали.

Я ощутил, как во мне вскипает негодование, но лишь холодно поклонил голову и отошёл. Их равнодушие казалось не просто грубым – оно было оскорблением самой памяти о женщине, которую, быть может, убили.

Торопливо раскрыл зонт и сделал шаг в дождь. Сырое утро Йорка встретило меня шумом копыт на мостовой и карканьем ворон, сидевших на крышах. Впереди ждала Бейли-стрит и дом, в стенах которого могли скрываться ответы.

Повозка мягко покачивалась на ухабах, колёса звонко стучали по мостовой, и серый Йорк постепенно открывался мне новыми фасадами – то строгими домами из красного кирпича, то резными воротами, за которыми скрывались богатые сады. Наконец, лошади остановились у массивных чугунных ворот, украшенных гербом, и я вышел под нескончаемый дождь.

Особняк леди Шейлы возвышался на небольшом пригорке, словно насмешливо глядя на весь город сверху вниз. Дом был мрачноват: тяжёлые стены из тёмного камня, высокие узкие окна, крыша, утопавшая в тумане. Фонари у ворот горели бледным светом, и казалось, что сама усадьба сопротивляется приходу незваных гостей.

Дворецкий открыл дверь почти сразу – видимо, шаги мои и стук зонта по мостовой донёсся сквозь гулкий холл. Это был высокий мужчина лет пятидесяти, худой, вытянутый, как свеча. На нём был безупречно сидящий чёрный сюртук, воротничок бел как снег, а седина тщательно зачёсана назад. Его лицо – резкое, словно высеченное из камня, но в глазах промелькнуло неподдельное удивление.

– Святой отец? – произнёс он низким голосом, в котором слышалось недоумение. – Простите, но леди Шейлы нет дома. Вы, вероятно, ошиблись адресом.

Я снял перчатку и, вытирая зонт у порога, посмотрел на него внимательно, словно на подозреваемого:

– Напротив, – ответил я холодно. – Я именно вас и искал.

Дворецкий чуть заметно вздрогнул, словно мои слова нарушили привычный порядок вещей. На мгновение в его глазах блеснула тень тревоги.

– Меня?.. – переспросил он осторожно, опустив взгляд. – Но в чём… в чём дело, святой отец?

Я шагнул внутрь холла, где пахло воском и старой мебелью, и закрыл за собой дверь. Тишина особняка навалилась сразу, как могила.

– Нам нужно поговорить о вашей хозяйке, – сказал я твёрдо. – И прямо сейчас.

Мы прошли через длинный коридор, где портреты предков Шейлы в позолоченных рамах глядели на нас с потемневших холстов, будто каждый пытался что-то прошептать мне на ухо. Дворецкий шагал впереди почти бесшумно, его тонкие ноги двигались с удивительной лёгкостью для столь высокого мужчины.

Гостиная встретила нас теплом камина, потрескиванием поленьев и мягким светом лампы под тяжёлым абажуром. Комната была обставлена богато: тяжёлые бордовые шторы, дубовый столик с изящными резными ножками, несколько кресел с высокими спинками. В воздухе витал запах табака и старых книг.

Дворецкий пригласил меня сесть и сам остался стоять, словно не имея права присесть рядом. Я положил шляпу на столик и, глядя на него поверх сцепленных пальцев, произнёс:

– Сожалею, что именно мне приходится сообщать вам эту новость. Сегодня утром, в колокольне церкви святого Креста, было найдено тело вашей хозяйки.

Его лицо вытянулось, и впервые строгость уступила место подлинному ужасу. Седые брови дрогнули, губы побелели. Он сделал шаг назад, ухватился за спинку кресла, будто боясь упасть.

– Мёртвой?.. – выдохнул он сдавленным голосом. – Этого… не может быть…

– Увы, – сказал я спокойно, хотя сам чувствовал, как неприятная дрожь пробежала по коже. – Всё указывает на… самоубийство.

Дворецкий широко раскрыл глаза, и в них отразилось не только потрясение, но и глубокое неверие.

– Нет… нет! Леди Шейла никогда… – он оборвал фразу, будто испугался собственных слов. – Она не могла, святой отец. Вы должны мне поверить.

Я внимательно наблюдал за ним. В его голосе звучала неподдельная боль, но в то же время в каждом его движении было что-то сдержанное, словно он знал больше, чем хотел выдать.

– Тогда расскажите, – тихо произнёс я. – Что вы знаете о своей хозяйке, мистер…?

– Грейвс, – сказал он, выпрямляясь, но голос его дрогнул. – Джонатан Грейвс. Я служу в этом доме более двадцати лет. И готов поклясться: моя госпожа не покончила бы с собой.

Он тяжело вздохнул и провёл рукой по седым вискам.

– В последние дни… с ней что-то происходило. Она была сама не своя. Но… прошу вас, святой отец, – он наклонился чуть ближе, – если вы вознамерились расследовать её смерть, вам стоит быть очень осторожным.