Кассиан Норвейн – Туман в кровавом переулке (страница 3)

Я шёл за ней, стараясь не споткнуться о скрипучие половицы. Каждое её движение было выверено: она шла медленно, держась чуть впереди, словно знающая каждый изгиб коридора и каждый скрип двери. Её пухлые руки аккуратно прижимали к груди длинный подол дьяконской одежды, создавая впечатление, что она одновременно и заботится о порядке, и о себе.

Кабинет епископа находился в одном из дальних углов церкви, через узкий коридор с низкими сводами и тусклыми витражами, из которых свет падал редкими полосами. Тёмный, пахнущий деревом и старой бумагой, коридор казался длиннее, чем был на самом деле, и каждый скрип пола отзывался эхом.

– Вот мы почти на месте, викарий, – проговорила она, слегка наклонив голову и улыбнувшись, – епископ ждёт вас.

Я кивнул, следя за её шагами, отмечая каждую деталь: аккуратно уложенные волосы, мягкие движения плеч, внимательный взгляд, который, казалось, охватывал не только меня, но и пространство вокруг.

Я слегка постучал в дверь и, услышав тихое «войдите», осторожно вошёл. За массивным дубовым столом сидел епископ. Мужчина был высокого роста, плечистый, с выраженной осанкой, которая выдавала долгие годы службы и привычку держать власть над собеседником даже молча. Лицо длинное, с острыми скулами и тонкими губами, плотно сжатыми, словно он всегда что-то выжидал и анализировал. Глаза – серо-голубые, холодные, внимательно следили за бумагами, скользя по ним быстрыми, почти хищными движениями. Взгляд умелый, строгий, способный одновременно разглядеть правду и скрытую ложь. Лоб высокий, с морщинами, образовавшимися от постоянного напряжения и забот, а волосы, уже редеющие, тщательно уложены назад.

Епископ был облачен в традиционное пурпурное одеяние с золотыми вышивками, плотно облегающее фигуру, с длинными рукавами, доходившими почти до кистей. На груди висел большой золотой крест на тяжёлой цепи, сияющий даже в тусклом свете лампы, и казалось, что он подчёркивает власть и статус владельца.

Его пальцы, тонкие и длинные, умело перебирали бумаги, но при этом каждое движение казалось рассчитанным, словно в них скрывалась привычка держать контроль над ситуацией, даже в мелочах.

Уловил лёгкое давление его взгляда, когда он поднял голову и посмотрел на меня из-за очков с тонкой золотой оправой. В нём ощущалась смесь строгости, усталости и скрытой проницательности – как будто он видел не только мой облик, но и то, что я пытаюсь скрыть.

Я опустился перед столом, держа спину прямо, словно инстинктивно ощущал необходимость не показывать усталости. Епископ, не спеша, отложил бумаги в сторону, поправил очки и посмотрел на меня с оценивающей строгостью.

– Викарий Вейн, – сказал он ровно, голосом, в котором слышалась власть и привычка, что каждый его тон воспринимается как приказ. – Лондон значит отправил вас сюда… в Йорк. Город спокойный, но не лишён своих… особенностей.

Я кивнул, молча принимая слова, ощущая, как каждое его движение за столом – будь то лёгкий поворот руки или перебирательное движение пальцев – словно проверяет меня на прочность.

– Мисс Паркс единственная живая душа здесь, помимо нас, – продолжал он, слегка нахмурив брови. – Надеюсь, вы понимаете, что прихожане здесь… осторожны и своеобразны.

Я позволил себе короткий взгляд по кабинету, на аккуратно расставленные книги и бумаги, и вернулся к его глазам.

– Я понимаю, ваше преосвященство, – сказал я ровно, сдержанно. – Работы будет много и мне это по нраву.

Епископ приподнял одну бровь, чуть прищурившись, и я почувствовал, как напряжение в комнате усиливается. Он внимательно изучал меня, словно пытаясь взвесить, насколько далеко я готов зайти.

– А вы смелее, чем кажетесь… – тихо, почти шёпотом, произнёс он, но тон был холодным, сквозило предупреждение. – За четыре месяца от нас сбежали аж шесть таких же молодых джентльменов как вы.

Епископ положил очки на стол, сложил руки и, не отрывая взгляда, словно приглашая меня на молчаливую дуэль:

– Надеюсь ваши навыки и правда такие удивительные, как говорят.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и точные, как удар молотка по наковальне. Я понимал: Йорк будет испытывать меня на каждом шагу. И чем дольше я здесь остаюсь, тем осторожнее нужно себя вести, не вызывая лишние подозрения.

♱♱♱

Новыйт дом оказался куда больше, чем я ожидал. Добротный, с резными ставнями, каменными колоннами у входа и тяжёлой дверью, которая закрывалась с глухим, властным стуком. Никогда прежде я не жил в подобных апартаментах – мой лондонский уголок с облезлыми обоями и скрипучим полом выглядел бы здесь почти нищенским.

Внутри меня встретил полумрак и запах старого дерева, смешанный с ароматом воска и угля в камине. Широкий холл, ковры на полу, старинные часы с маятником, мерно отсчитывающим время – всё это казалось мне чужим, как будто я вошёл в чужую жизнь, которую кто-то по ошибке доверил мне.

У порога меня встретила женщина средних лет, строгого, собранного вида. Её фигура была слегка полновата, но в движениях чувствовалась точность и дисциплина. Лицо круглое, с мягкими чертами, но взгляд серых глаз – холодно-пристальный, изучающий. Волосы, когда-то, вероятно, каштановые, были убраны в аккуратный пучок, а на ней было простое тёмное платье до щиколоток и белый передник без единой складки.

Она чуть склонила голову, сложив руки перед собой.

– Добро пожаловать, отец Эдмунд Вейл, – сказала она низким, уверенным голосом. – Я миссис Хадли, экономка вашего дома. Прислуга будет в вашем распоряжении круглые сутки.

Я замер на мгновение, поражённый самим фактом: «прислуга в моём распоряжении». Никогда прежде подобные слова не звучали в мой адрес. Было в этом что-то нелепое, как будто я сам носил чужую маску, слишком большую для моего лица.

– Благодарю, миссис Хадли, – произнёс я, пытаясь сохранить спокойствие и привычную сдержанность. – Для меня… это новое обстоятельство.

– Мы к вашим услугам, святой, – ответила она, и в её голосе слышалось не столько почтение, сколько строгая уверенность в том, что порядок в этом доме будет соблюдаться независимо от моей воли.

– Прошу, зовите меня просто Эдмунд, – проговорил я, ожидая ее отказа.

– Как скажите, сэр Эдмунд, – улыбнувшись ответила она.

Мисс Хадли жестом пригласила меня следовать за ней, и мы прошли внутрь: по лестнице вверх вели ковровые дорожки, двери по обе стороны скрывали комнаты, наполненные тишиной и запахом старых книг, полированного дерева и давно хранящихся секретов.

– Начнём с главного этажа, сэр, – сказала она, и её каблуки ровно, размеренно стучали по паркету, будто метроном.

Гостиная оказалась первой. Просторная, с высоким потолком, украшенным лепниной. На стенах – тёмно-зелёные обои с золотистым узором, над камином – портрет какого-то важного джентльмена в парадном облачении; вероятно, прежнего хозяина. В камине уже тлели угли, наполняя комнату сухим теплом. Два кожаных кресла и массивный диван образовывали небольшой островок у огня, рядом – низкий столик, на котором стояли шахматы. Казалось, здесь не столько отдыхали, сколько обсуждали серьёзные дела или вели длинные вечера в тишине.

Далее мы перешли в столовую. Там господствовал длинный дубовый стол, за которым могло разместиться не меньше десятка гостей. Канделябры на стенах, тяжёлые портьеры на окнах и буфет с посудой из тонкого фарфора подчёркивали, что это место не для повседневной трапезы, а для демонстрации статуса. Я усмехнулся про себя: неужели мне когда-нибудь придётся сидеть здесь во главе стола?

Следующей была библиотека – и тут я остановился дольше. Стены от пола до потолка уставлены шкафами, в которых рядами стояли книги в кожаных переплётах. Запах пыли и старой бумаги окутывал помещение особой тишиной, словно даже шаги здесь звучали мягче. В центре – письменный стол с чернильницей и лампой под зелёным абажуром, а возле окна – широкое кресло, где, вероятно, можно было часами читать. Эта комната была первой, что показалась мне близкой.

Затем мы поднялись по лестнице.

– Здесь расположены личные покои, сэр, – сказала экономка, открывая дверь в спальню.

Комната встретила меня просторностью и холодом: высокая кровать с балдахином, белые простыни, аккуратно заправленные, комод с зеркалом, у окна – кресло с покрывалом. Всё это выглядело так, словно хозяин должен был вот-вот вернуться, хотя на самом деле хозяином теперь считался я.

Рядом находилась гостевая спальня, куда, по словам миссис Хадли, можно было разместить приезжих гостей. Там было скромнее: кровать поменьше, пара стульев, шкаф и всё.

Мы прошли дальше – в кабинет викария. На столе аккуратно лежали канцелярские принадлежности, чернильница, стопка бумаги. Окно выходило на церковный двор, и я сразу понял, что именно здесь мне предстоит проводить большую часть времени, обдумывая проповеди и отчёты.

Наконец, мы заглянули в маленькую часовню, устроенную прямо в доме. Там было узкое окно с витражом, простая скамья и небольшой алтарь. Экономка пояснила, что здесь молились те, кто не мог посетить главную церковь.

Спустившись снова вниз, мы прошли мимо кухонных помещений. Там уже хлопотала прислуга: повариха, молодая горничная, мальчишка-разносчик. Запах свежеиспечённого хлеба пробрался в нос, и в этот миг я осознал, что весь этот дом – живой организм, в котором каждое существо знает своё место. Кроме меня.