Кассандра Клэр – Железная цепь (страница 63)

Видя, что она по-прежнему хмурится, Джесс похлопал по постели.

– Иди сюда, – сказал он, и Люси свернулась на кровати рядом с ним.

И сейчас, так же как в ту ночь, когда они танцевали, ей казалось, что он материален. Она чувствовала ткань его рубашки, видела крошечные веснушки у него на шее.

Джесс протянул руку к ее волосам, пригладил растрепанные пряди.

– Мне очень повезло, что я вижу тебя такой, – тихо произнес он. – С распущенными волосами. Как будто я твой муж.

Она почувствовала, что краснеет.

– Ой, у меня такие некрасивые волосы. Просто коричневые. Мне хотелось бы иметь необычные волосы, как у Грейс или как у…

– Они не «просто коричневые», – перебил ее Джесс. – Твои косы блестят как шелк и в них можно различить множество оттенков – золотой, шоколадный, цвет карамели и орехового дерева.

Люси села, потянулась к щетке, лежавшей на ночном столике.

– А что, если я прикажу тебе расчесать мои волосы? – спросила она. – Джессамина иногда это делает…

Его губы медленно растянулись в улыбке.

– Я к твоим услугам, приказывай.

Она протянула Джессу щетку, отвернулась и села на край кровати. Она почувствовала, как он пошевелился, поднялся, сел, взял тяжелые волосы.

– Очень давно, – негромко заговорил он, – когда Грейс появилась у нас в доме, я расчесывал ей волосы перед сном. Матери это даже в голову не приходило; если бы не я, волосы безнадежно спутались бы, их пришлось бы отстричь.

Когда тяжелая щетка скользнула по ее волосам, Люси откинула голову назад и коснулась пальцев Джесса. Она испытывала удовольствие от этих прикосновений, в них было что-то чувственное. Его рука задела ее затылок, и по телу побежали мурашки. Она не испытывала ничего подобного, когда Джессамина расчесывала ей волосы.

– Наверное, Грейс была еще ребенком, когда твоя мать удочерила ее, – сказала Люси.

– Она была совсем крошкой и всего боялась. Почти ничего не помнила о родителях. Если бы мать полюбила ее, Грейс посвятила бы свою жизнь исполнению ее желаний, достижению ее целей. Но… – Люси догадалась, что он качает головой. – У Грейс не было никого, кроме меня. Иногда я думаю, что именно поэтому я вернулся на землю в таком… облике. Я не помню, как умирал, но помню, как проснулся, очнулся в виде бесплотного духа. Я услышал, как Грейс плачет у себя в комнате, и понял, что должен прийти к ней, ведь я был ее единственным другом. Вот почему я не могу заставить себя сказать ей…

Он не договорил. Обернувшись, Люси увидела, что он неподвижно сидит на покрывале, зажав щетку в руке. На его лице застыло виноватое и одновременно тревожное выражение.

– Сказать, что ты слабеешь, – тихо произнесла она. – Что это началось после того, как ты отдал свой последний вздох для спасения жизни моего брата.

Джесс отложил щетку.

– Ты знаешь?

Люси вспомнила, как они ехали в карете, как его рука превратилась в ничто, как он становился полупрозрачным, если был в ярости, словно ему не хватало энергии, чтобы выглядеть материальным.

– Я догадалась, – прошептала она. – Вот почему мне так плохо – я боюсь. Джесс, если ты исчезнешь, растворишься, я тебя больше никогда не увижу?

– Не знаю. – Взгляд его зеленых глаз был мрачен. – Я боюсь этого так же, как живые люди боятся смерти, ведь я не больше твоего знаю, что ожидает меня по ту сторону.

Люси положила руку ему на запястье.

– Скажи, ты мне доверяешь?

Джесс попытался улыбнуться.

– В основном да.

Люси развернулась к нему, положила руки ему на плечи.

– Я хочу приказать тебе жить.

Он вздрогнул от неожиданности, и она почувствовала это движение. Они были близки, как тогда, ночью, во время танца.

– Люси… не обольщайся. Мне нельзя приказать совершить невозможное.

– Давай на время забудем о том, что возможно и что невозможно, – предложила Люси. – Есть только два варианта: либо у меня ничего не получится, либо ты станешь сильнее. Я не смогу жить спокойно, если не попытаюсь.

Она не стала говорить о животных, на которых испытывала свое «могущество», о безуспешных попытках призвать Джесса, спящего в гробу. Но, в отличие от бедных животных, Джесс «застрял» на границе между жизнью и смертью, поэтому его поведение нельзя было предсказать. Люси подумала: а может, для того, чтобы подчиниться ее воле, он должен находиться рядом с ней? Она вспомнила джентльмена, которому приказала забыть убийство. На его лице появилось выражение безмятежного спокойствия, которое немного испугало ее.

Последовала долгая пауза.

– Ну хорошо, попробуй, – сказал Джесс.

Вид у него был неуверенный, щеки раскраснелись; Люси знала, что это не настоящий румянец, и в его жилах не течет кровь, но все равно немного воспряла духом. Другие призраки не краснели, не дрожали от холода, к ним нельзя было прикоснуться. Джесс отличался от них.

Она села удобнее. Она была ниже ростом, и сейчас, когда они оказались рядом и она положила руки ему на грудь, она чувствовала себя маленькой девочкой. Она могла смять ткань его рубашки, под рубашкой чувствовалось мускулистое тело.

– Джесс, – негромко заговорила Люси. – Джесс Руперт Блэкторн. Я приказываю тебе дышать. Приказываю вернуться в свое тело. Живи.

Он резко втянул ртом воздух. Люси никогда не слышала, чтобы призраки так делали, и считала, что это невозможно; и сейчас у нее голова закружилась от счастья. Его зеленые глаза распахнулись, он схватил ее за плечо – сильно, почти причинив ей боль.

– Приказываю твоей душе вернуться в тело, – повторила она. – Живи, Джесс. Живи.

Его глаза почернели. Внезапно у Люси перехватило дыхание, она почувствовала, что проваливается куда-то во мрак. Света не было – нет, где-то вдалеке виднелся неверный свет, падавший из открытой двери. Она тщетно пыталась схватиться за что-нибудь, чтобы остановить падение.

Джесс. Где же Джесс? Она ничего не видела во тьме. Она подумала о Джеймсе: неужели такое с ним бывало, когда он попадал в серое царство? Неужели он тоже испытывал это кошмарное, страшное чувство невесомости?

Джесс! Она протянула к нему руки – она каким-то образом чувствовала, что он рядом. Сначала вокруг были лишь тени, туман, но потом она нащупала что-то материальное. Чье-то запястье. Рука вырывалась, дергалась, но Люси не отпускала ее – да, действительно, это была человеческая рука. Они падали вместе. Она подумала, что, если будет держаться крепко, то сумеет спасти его, как Джанет спасла Тэмлейна в старинной шотландской балладе[47].

И вдруг Люси поняла: здесь что-то не так. И это ощущение мешало ей дышать, давило на сердце. Тени, окружавшие ее, превратились в извивающихся, рычащих монстров – тысяча демонов, порождений мрака. Потом перед ней возникла какая-то преграда, нерушимая, непреодолимая, как будто она очутилась у врат Ада. То, что она держала в объятиях, вдруг покрылось острыми шипами, которые кололи, жалили ее; она разжала руки…

И рухнула на какую-то твердую поверхность, больно ударилась. Застонала, перевернулась, подавляя рвотные позывы.

– Люси! Люси!

Над ней склонился Джесс; лицо его было искажено ужасом. Она не сразу поняла, что лежит на полу своей спальни. Должно быть, она свалилась с кровати.

– Извини, – хрипло выговорила Люси, протянула руку, чтобы прикоснуться к юноше, но ее пальцы прошли сквозь его плечо. Оба со страхом смотрели друг на друга.

– Нет, нет, – пробормотала она. – Я только сделала хуже…

– Не бойся, это не так. – Джесс прикрыл рукой ее запястье. Его пальцы были материальными, настоящими. – Все осталось по-прежнему, ничто не изменилось. Но мне кажется, что нельзя больше пытаться совершить нечто подобное, Люси. Есть вещи, которые не подчиняются твоей воле.

– Смерть – ревнивая возлюбленная, – прошептала Люси. – Она не желает расставаться с тобой.

– Но я не принадлежу ей, – возразил Джесс. – Я твой навсегда.

– Останься, не уходи, – попросила она и закрыла глаза. Она никогда не чувствовала такой страшной усталости, бесконечного изнеможения. Она снова подумала о Джеймсе. Все эти годы она не проявляла к нему должного сочувствия. Она никогда прежде не понимала, как это горько – обладать могуществом и не иметь возможности применить его во благо.

Томас полной грудью вдыхал морозный воздух и бодро шагал вперед, не обращая внимания на то, что пальцы рук и ног начинали неметь. Снег хрустел под сапогами. Он целый день ждал этого момента, возможности отправиться патрулировать улицы в одиночку, поздно ночью. Все чувства обострились, терзавшая его меланхолия на время отступила, и он мог думать только о своей цели.

Томасу не хватало тяжести болас в руке, но даже его мадридский наставник, маэстро Ромеро из Буэнос-Айреса, согласился бы, что это не лучшее оружие для охоты на таинственного убийцу на улицах ночного Лондона. Подобную штуку нелегко спрятать, а Томас должен действовать скрытно.

Он понимал: если кто-нибудь узнает, чем он занимается, у него начнутся большие неприятности. Он никогда не видел отца и мать такими строгими и серьезными, как в ту минуту, когда они разъясняли ему новые правила, установленные руководителями Анклава. Конечно, он согласился с родителями: комендантский час необходим, как и запрет патрулировать в одиночку, касавшийся абсолютно всех.

Кроме него.

Вечером Томас оказался в Южном Кенсингтоне и решил заодно нанести визит Карстерсам. Он надеялся, что Корделия будет в доме – она ему нравилась, и он ей искренне сочувствовал. Но дверь открыл Алистер. Он держался как-то неестественно, был бледен, глаза провалились, лицо осунулось. Нижняя губа у него была красной, как будто он долго кусал ее, а пальцы, которые когда-то так ласково проводили по внутренней стороне локтя Томаса, по татуировке с изображением компаса, – нервно сжимались и разжимались.