Кассандра Клэр – Терновая цепь (страница 40)

Не отводя взгляда от огня в камине, Мэтью медленно произнес:

– Я не хочу говорить об утках, черт побери. – Он закрыл глаза. – Но в следующий раз, когда ты туда поедешь, если ты любишь уток – я имею в виду, если ты любишь их есть, – ты должен пойти в «Серебряную башню». Мне кажется, там утку еще лучше готовят. Тебе выдают карточку в память о той утке, которую ты поглотил. Такой вот черный юмор. Восхитительно.

Он открыл глаза и пробормотал:

– Давай я сам догадаюсь. Кристофера ты отправил к Джеймсу, а сам пришел ко мне.

– Ничего подобного, – возразил Томас.

Мэтью прищурился.

– Ну хорошо, так и было. – Он сел на пол рядом. – Мы тянули жребий.

– И, насколько я понимаю, ты проиграл. – Мэтью сделал долгий, глубокий вдох. – Люси говорила с тобой?

Томас ответил:

– Она сообщила нам, что вы вернулись. Допустим, она намекнула, что озабочена твоим состоянием, но идея поговорить с вами обоими принадлежала нам с Кристофером.

Мэтью откинул голову назад и отхлебнул вина из горлышка. Бутылка была наполовину пуста. Томас поморщился от резкого запаха.

– Послушай, – сказал он, – я не знаю, что ты чувствуешь, Мэт, но я хочу тебе помочь. Я хочу понять. Но, прежде всего, ты должен сохранить дружбу с Джеймсом. Или восстановить ее, в общем, сделать то, что необходимо сделать. Ты его парабатай, а мне этого до конца никогда не понять. Если вы потеряете друг друга, эту потерю нельзя будет восполнить. Это непоправимо.

– «Не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя»[30], – усталым голосом процитировал Мэтью. – Том, я не злюсь на Джеймса. – Он протянул руку и несколько секунд чесал Оскару загривок. – Я влюблен в Корделию. Уже давно. И я считал – поверь мне, я искренне считал, да и ты тоже, наверное, – что она состоит в фиктивном браке, что Джеймс всегда любил и будет любить только Грейс Блэкторн.

– Э-э, да, – пробормотал Томас. – А что, разве это не так?

Мэтью коротко усмехнулся.

– Корделия пришла ко мне и сказала, что с нее хватит, что она больше не может поддерживать эту ложь, притворяться, что это стало невыносимо для нее. И я подумал… – Он выдавил саркастический смешок. – Я подумал, что, может быть, это шанс для нас, шанс обрести счастье. Для всех нас. Джеймс мог быть с Грейс, как он всегда хотел, а мы с Корделией могли поехать в Париж и радоваться жизни. Но потом в Париже появился Джеймс, – продолжал Мэтью, – и, как обычно, оказалось, что я все неправильно понял. Он говорит, что не любит Грейс. Никогда не любил. Он любит Корделию и не хочет отказываться от нее.

– Он так сказал? – произнес Томас. Он старался говорить спокойно, но эта новость поразила его, словно гром средь ясного неба. Подумать только, какие вещи люди могут скрывать друг от друга, даже от своих ближайших друзей. – А Корделия знала об этом?

– По-видимому, нет, – сказал Мэтью. – Мне кажется, она удивилась не меньше меня. Когда Джеймс нас увидел, мы с ней как раз…

– Не уверен, что мне хочется это знать, – перебил его Томас.

– Мы целовались, – объяснил Мэтью. – И все. Но это было настоящее волшебство, алхимия, только не свинец превращался в золото, а страдание – в счастье.

Томас очень хорошо понимал Мэтью, но, к сожалению, не мог сообщить ему об этом.

– Я успел неплохо изучить Корделию, – ответил он, – и знаю, что она не стала бы целовать тебя, если бы ей этого не хотелось. Так что мне кажется, что если вы оба ее любите…

– Мы договорились, что подчинимся ее воле, какое бы решение она ни приняла, – глухо произнес Мэтью. – В настоящий момент ее решение таково: она не хочет видеть ни меня, ни Джеймса.

Он поставил бутылку на пол и посмотрел на свою руку. Рука заметно дрожала. Это от вина, но еще и от эмоций, подумал Томас, охваченный состраданием. Он сам на месте друга задушил бы такую любовь, но Мэтью никогда не был способен сдерживать свои чувства. Он слишком легко поддавался человеческим страстям.

– Я все разрушил, – горько усмехнулся он. – Я действительно считал, что Джеймс ее не любит. Я верил, что предложил наилучший выход для всех нас, но лишь заставил их обоих страдать. Я до сих пор вижу лицо Корделии, когда она заметила его в гостиной нашего номера…

Он поморщился, как от физической боли.

– Как я мог так ошибиться?

Томас подвинулся к Мэтью вплотную.

– Мы все время от времени совершаем ошибки, – сказал он.

– По-моему, я совершаю особенно ужасные и непоправимые.

– А по-моему, – возразил Томас, – вы с Джеймсом уже довольно давно скрываете друг от друга свои чувства и мысли. Вы оба. И мы с тобой должны это обсудить. Это даже серьезнее, чем ваши отношения с Корделией.

Мэтью, не глядя, потянулся за бутылкой, но Оскар громко тявкнул, и он отдернул руку.

– Дело в том, что ты никогда не знаешь, что произойдет после того, как ты поделишься с кем-то своей тайной… поможет ли это исцелиться? Или тебе станет хуже? Может быть, это проявление эгоизма, взвалить свое бремя на друга?

Томас хотел возразить. «Нет, конечно же, нет». Но прикусил губу. В конце концов, у него самого имелся секрет, о котором он не заикался ни Мэтью, ни Джеймсу, ни Кристоферу. Если он сейчас откроет Мэтью свой секрет, станет ли ему легче? Или Мэтью вспомнит все страдания, которые Алистер причинил ему, его друзьям, и решит, что Томас его предал?

С другой стороны, как он мог просить Мэтью выговориться, излить душу, если сам молчал?

– Мэт, – заговорил он. – Я должен тебе кое о чем рассказать.

Мэтью поднял голову. Оскар, которому тоже, казалось, стало любопытно, уставился на Томаса.

– Вот как?

– Мне не нравятся девушки, – выпалил Томас. – Ну, то есть они мне нравятся. Они милые, и Корделия, и Люси, и Анна, они замечательные подруги…

– Томас, – перебил его Мэтью.

– Меня привлекают мужчины, – сказал Томас. – Только мужчины.

Мэтью улыбнулся.

– Вообще-то, я догадывался, – сказал он. – Но не был уверен. Ты мог бы признаться мне в этом и раньше, Том. Думаешь, я стал бы относиться к тебе иначе? Ты говоришь так, как будто клятвенно обещал мне написать руководство по соблазнению женщин.

– Я не признавался потому, – очень тихо произнес Томас, – потому что первый мужчина, который мне… которого я до сих пор… – Он сделал глубокий вдох. – Я люблю Алистера. Алистера Карстерса.

Оскар зарычал. Очевидно, это была реакция на имя «Алистер».

– Ах. – Мэтью прикрыл глаза. – Ты…

Он смолк, и Томас понял, что Мэтью пытается разогнать алкогольный туман в голове, чтобы мыслить ясно. Пытается справиться с импульсивной реакцией.

– Я не могу тебя судить, – произнес он наконец. – Видит Ангел, я достаточно наделал ошибок, причинил боль многим людям. Я не уверен, что вообще кого-то могу судить. Даже Алистера. Но… Алистеру известно о твоих чувствах?

– Да, – ответил Томас.

– И что он думает по этому поводу? – Мэтью открыл глаза. – Он не… вы двое не?..

– Он отказался быть со мной, – спокойно ответил Томас. – Но не потому, что он что-то имеет против меня. Он сказал, что это не принесет мне счастья. Мне кажется… в каком-то смысле… он считает, что не заслуживает счастья. А может быть, он несчастлив и верит в то, что это заразно, если ты понимаешь, о чем я.

– Да, я понимаю, – произнес Мэтью слегка озадаченным тоном. – Могу себе представить, сколько людей от сотворения мира отказывали себе в любви и счастье, потому что считали себя недостойными. Они не понимали, что отвергать любовь, жить без любви – это и есть самый тяжкий грех. – Он взглянул на Томаса своими темно-зелеными глазами. – Ты любишь его?

– Больше всех на свете, – воскликнул Томас. – Но только… все это очень сложно.

Мэтью усмехнулся. Томас притянул его к себе и положил его голову себе на плечо.

– Мы все уладим, – пообещал он. – Все наши проблемы. Мы же «Веселые Разбойники».

– Верно, – пробубнил Мэтью. После долгого молчания он добавил: – Думаю, мне пора перестать пить столько вина.

Томас кивнул, глядя на пламя.

– И это тоже верно.

11. Паладин дьявола

На черной виселице сгинув, Висят и пляшут плясуны, Скелеты пляшут Саладинов И паладинов сатаны[31].

– Алистер! – с досадой воскликнула Корделия. Упираясь руками ему в спину, она толкала брата в сторону кареты – точнее, пыталась. К сожалению, это было все равно что пытаться сдвинуть с места скалу. Он застрял на пороге. – Алистер, садись в карету.

Брат стоял, скрестив руки на груди, с хмурым лицом. «Даже в мире, погруженном в хаос, некоторые вещи остаются неизменными, и это утешает», – подумала Корделия.