Кассандра Клэр – Леди Полночь (страница 106)

Джулиан усмехнулся.

– И больше тебе нечего сказать?

Эмма повернулась и прямо посмотрела на него. Они стояли очень близко.

– Они прекрасны, – сказала она. – Почему ты никогда мне их не показывал? Почему ты никому их не показывал?

Джулиан вздохнул и грустно улыбнулся ей.

– Взглянув на них, любой поймет мои чувства к тебе.

Эмма положила руку на верстак – ей вдруг понадобилась опора, чтобы удержаться на ногах.

– Ты давно рисуешь меня?

Он посмотрел ей в глаза и провел рукой по ее волосам. Его пальцы запутались в длинных прядях.

– Всю жизнь.

– Я помню, ты рисовал меня когда-то, но потом перестал.

– Я никогда не переставал, я просто стал прятать рисунки. – Улыбка сошла с его губ. – Это мой последний секрет.

– В этом я очень сомневаюсь, – сказала Эмма.

– Я лгал, и лгал, и лгал, – медленно проговорил Джулиан. – Я стал настоящим мастером лжи. Я уже не считал ложь пагубной. Не считал ее злом. Пока на пляже мне не пришлось сказать тебе, что я не чувствую к тебе того же.

Эмма сжимала верстак так сильно, что руку сводило от боли.

– Не чувствуешь чего?

– Ты знаешь, – ответил он и отстранился.

Вдруг ей показалось, что она зашла слишком далеко, что она оттолкнула его слишком жестоко, но ей отчаянно хотелось знать наверняка.

– Мне нужно это услышать. Скажи мне это, Джулиан.

Он подошел к двери, взялся за ручку – на мгновение Эмма испугалась, что он готов уйти, но он лишь закрыл дверь и повернул ключ в замке. Он посмотрел на Эмму. Его глаза светились в тусклом свете.

– Я пытался остановиться, – сказал он. – Поэтому я и отправился в Англию. Я думал, вдали от тебя я перестану чувствовать то, что чувствовал. Но стоило мне вернуться, стоило мне увидеть тебя, как я понял, что это ничего не изменило. – Он сокрушенно обвел глазами комнату. – Почему на рисунках только ты? Потому что я – художник, Эмма. Эти рисунки, эти картины – мое сердце. Если бы вместо сердца у меня был холст, каждый его миллиметр был бы исписан твоими образами.

Эмма встретилась с ним взглядом.

– Ты не обманываешь меня, – прошептала она. – Ты правда не обманываешь меня.

– Я знаю, я солгал тебе на пляже. Но клянусь нашей клятвой парабатаев, сейчас я говорю тебе правду. – Он говорил ясно, решительно, словно боялся, что хоть одно его слово потеряется или будет понято неправильно. – Эмма, я люблю в тебе все. Я люблю угадывать твои шаги в коридоре возле моей комнаты – я узнаю их даже тогда, когда не ожидаю твоего прихода. Никто больше не ходит, не дышит и не двигается так, как ты. Я люблю то, как ты порой вздыхаешь во сне, словно сны удивляют тебя. Я люблю то, как мы стояли на пляже и наши тени сливались на песке воедино. Я люблю то, как ты пишешь пальцами мне на коже, и я понимаю эти буквы лучше, чем слова, которые другие кричат мне прямо в ухо. Я не хотел любить тебя вот так. Нет в мире ничего хуже того, что я люблю тебя вот так. Но я не могу остановиться. Поверь мне, я пытался.

В его голосе слышалась боль, и эта боль убедила ее. Та же самая боль терзала ее сердце так давно, что стала совсем привычной. Она отпустила верстак и шагнула к Джулиану. Затем шагнула еще ближе.

– Значит, ты… Ты влюблен в меня?

Он улыбнулся мягко и печально.

– Без памяти.

В следующий миг она уже была в его объятиях и целовала его. Она не понимала, как именно это произошло, но точно знала, что это было неизбежно. Хотя голос Джулиана и был спокоен, его губы жаждали ее, а тело отчаянно стремилось к ней. Он прижал ее к себе, его губы покрывали поцелуями ее лицо. Ее руки скользили у него в волосах – она всегда любила его волосы, и теперь, когда можно было свободно прикасаться к ним, она погрузила пальцы в их густые волны и намотала локоны на пальцы.

Он подхватил ее руками за бедра и поднял так легко, словно она весила не больше пушинки. Эмма обвила руками его шею и прильнула к нему, а он одной рукой прижал ее к себе. Она слышала, как он смахивает на пол рисунки, лежавшие на верстаке, и тюбики краски, пока не очистил достаточно места, чтобы посадить ее.

Она притянула его к себе и обхватила его ногами за талию. В нем не осталось ничего закрытого, ничего робкого, ничего отстраненного и замкнутого. Их поцелуи становились все глубже, все безумнее, все горячее.

– Скажи мне, что я не испортил все навсегда, – выдохнул Джулиан между поцелуями. – На пляже я был таким ослом… А когда я увидел Марка у тебя в комнате…

Эмма сжала руками его плечи, широкие и сильные. Она опьянела от поцелуев. Ради этого, думала она, люди развязывали войны, и убивали друг друга, и разрушали свои жизни – все лишь ради щекочущей нервы смеси желания и наслаждения.

– Ничего не было…

Он гладил ее по голове.

– Я знаю, это просто глупо. Но когда в двенадцать лет ты увлеклась Марком, я впервые в жизни почувствовал ревность. Все это чепуха, я понимаю, но невозможно не обращать внимания на то, что пугает нас больше всего на свете. Если бы вы с Марком… Я вряд ли смог бы оправиться от этого.

Эмму тронула грубая искренность его голоса.

– Мы все чего-то боимся, – прошептала она, сильнее прижавшись к нему, и скользнула пальцами ему под футболку. – Это и значит быть человеком.

Он полуприкрыл глаза. Его пальцы пробежали по ее волосам, руки легко коснулись ее спины, спустились на талию и притянули Эмму еще ближе. Она запрокинула голову, чуть не ударившись о шкаф, его губы обожгли ей ключицу. Его кожа горела огнем. Эмма вдруг поняла, почему страсть сравнивали с пожаром: ей казалось, что их объяло пламя и они пылали, как сухие холмы Малибу, готовые превратиться в пепел и навеки смешаться друг с другом.

– Скажи мне, что любишь меня, Эмма, – прошептал он, прижимаясь губами к ее шее. – Даже если ты этого не чувствуешь.

Эмма ахнула. Разве он не понимал, разве не видел…

В студии послышались шаги.

– Джулиан? – раздался за дверью голос Ливви. – Джулс, ты где?

Эмма и Джулиан в панике отпрянули друг от друга. Их волосы были спутаны, губы опухли от поцелуев, они оба тяжело дышали. Эмма даже представить себе не могла, как им объяснить, зачем они заперлись в личной комнате Джулиана.

– Джу-у-улс! – прокричала Ливви. – Мы в библиотеке, Тай послал меня за тобой… – Ливви замолчала, видимо осматриваясь по сторонам. – Нет, правда, Джулс, ты где?

Дверная ручка повернулась.

Джулиан застыл на месте. Ручка дернулась снова, дверь задрожала.

Эмма похолодела.

Послышался вздох. Ручка перестала вращаться. Шаги удалились от них, после чего дверь студии захлопнулась.

Эмма посмотрела на Джулиана. Казалось, ее кровь замерзла в жилах, а потом вдруг оттаяла. Она пульсировала в венах, как родник по весне.

– Все хорошо, – выдохнула Эмма.

Джулиан притянул ее к себе и порывисто обнял. Его искусанные пальцы впились ей в плечи. Он сжал ее так крепко, что она с трудом могла вздохнуть.

А потом отпустил. Казалось, ему пришлось заставить себя: он был как голодающий, который отказывался от последнего кусочка пищи. И все же он выпустил ее из объятий.

– Нам пора, – сказал он.

Вернувшись к себе, Эмма приняла душ и переоделась, стараясь управиться как можно быстрее. Она натянула джинсы и поморщилась, надевая через голову футболку, которая задела повязки у нее на спине. Она чувствовала, что вскоре ей понадобится перевязка и новые руны ираци.

Эмма вышла в коридор и с удивлением увидела, что она там не одна.

– Эмма, – устало сказал Марк, который явно ждал ее, прислонившись к стене, и теперь сделал шаг навстречу Эмме. – Джулиан сказал, что с тобой все в порядке. Я… Мне очень жаль.

– Ты не виноват, Марк, – ответила Эмма.

– Виноват, – покачал головой он. – Я доверял Кьерану.

– Ты доверял ему, потому что любил.

Марк пораженно посмотрел на нее. Он выглядел странно, и виной этому были не только разноцветные глаза: казалось, кто-то проник ему в душу и подрубил корни всех его идеалов. Эмма все еще слышала, как он кричал, когда Иарлаф сек сначала Джулиана, а затем и ее.

– Это было так очевидно?

– Ты смотрел на него так, как… – «Как я смотрю на Джулиана». – Как смотрят на возлюбленного, – сказала Эмма. – Прости, что я раньше этого не поняла. Я думала, тебе… – «Нравится Кристина. Кьеран явно приревновал тебя к ней». – Нравятся девочки, – закончила она. – Прости меня за неверные суждения.

– Мне действительно нравятся девочки, – озадаченно сказал Марк.

– О, – вырвалось у Эммы, – так ты бисексуал?