Каролина Шевцова – В паутине сладкой лжи (страница 21)

Она лишь закатила глаза и, задрав юбку чуть выше, прижалась ко мне:

— Не ревнуй, это все такие глупости.

Ее прикосновения отрезвили. Я закрыл рот и с удивлением посмотрел в лицо своей любовницы, стараясь припомнить, в каком слове или жесте, она могла углядеть ревность. Может под ней имелась ввиду «жалость»?! Именно это чувство вызывали во мне ее потуги обратить на себя внимание.

— Не буду, — я на полном серьезе кивнул.

Сарказм не был засчитан. Лера поправила упавшую на лоб прядь волос и, облизнув губы, покинула все еще накаленное пространство, призывно покачивая задницей. То влево. То вправо. И снова влево. Как гигантская неуклюжая баржа, которую шатает на волнах.

Фирменный спектакль в ее исполнении. Ты наверняка видела подобный типаж в фильмах, Барбара. Их сотни, они никогда не становятся главными героинями, занимая эфир до появления той одной. И тогда я не знал, что она уже появилась. И конечно, не догадывался, сколько боли она мне принесет.

Виктор чуть помедлил, собрал разбросанные мною же бумаги, и повернулся. Он беззвучно шевелил губами, будто тренировался сказать что-то важное и, наконец, выпалил на одной ноте:

— Не могла Тина забыть такую важную информацию. Не похоже это на нее.

— О, кажется, у моей секретарши появилась фея-крёстная. Работаешь на добровольных началах или же берешь с нее плату?

— Да нет же, — он закашлялся и подавился, — просто… Это же Тина, она ведь не могла…

— Просто иди и не забивай себе голову МОЕЙ работой, Вить. Ты здесь для того, чтобы считать. Я — управлять и делать выводы.

— Конечно. — Он быстро сник, и его шаги скоро перестали отзываться эхом в коридоре. Кабинет опустел.

Что ж, Барбара, он оказался прав, и Тина действительно не сделала ничего плохого. Мне понадобилось несколько дней, чтобы решиться наконец проверить свои подозрения. Распечатки звонков и камера видеонаблюдения прояснили и без того прозрачную картину. Женская ревность никогда не несла за собой хоть что-то созидательное.

Я ничего не сказал Лере, пытаясь избежать нежеланного разговора, вопросов с моей стороны или признаний с ее. Дома мать научила меня обходить острые темы, скрывать их под маской благополучия и всегда делать вид, что все хорошо.

Я не извинился перед Тиной. Все тот же дом и те же правила, придуманные уже отцом. Воронцовы не извиняются, Барбара. Им не за что просить прощения, они почти что Боги.

Такой вот генетический компот. А я потерялся где-то между ними, собрав в себе все плохое и малые крупицы хорошего.

В тот день я работал до последнего. И часа и человека. Короткими всполохами по сонному телу моего офиса пронеслись удары света. В кабинетах становилось тихо и темно, сотрудники торопливо покидали работу, чтобы уже через секунду унестись к своим семьям, друзьям, делам. Мне же было необходимо побыть одному.

Первым сдался Виктор. Заглянув в проем, спросил, скоро ли я. Пришлось отправить зятя домой — все лишь бы не видеть его докучливое лицо. Я до секунды знал, что будет дальше: он заедет во флористический магазин, купит два букета цветов, для моей сестры и мамы и отправится в наш летний дом. Выслушивать их восторги. И никто, никто из всех троих не задумается, на чьи деньги, и чьими стараниями эти клумбы появились на столе. Как же это надоело.

Через час в дверь аккуратно постучала Лера. Тот же ответ, что и раньше — сегодня я никуда не тороплюсь.

Ближе к десяти я услышал, как собралась и, сказав пару добрых слов уборщице, сбежала Тина.

И только тогда поднялся с выдохнул. Посмотрел на немолодую женщину, что мыла полы в коридоре и подумал, сможет ли она стереть следы самоедства и комплексы, которые пропитали стены моего кабинета. Спустился на этаж ниже и скорее по привычке толкнул знакомую дверь, чтобы оказаться в Гринберговом царстве, таком же кичливом, как и сам Макс.

— Не спится, старичок? — Он оторвал взгляд от ноутбука и устало улыбнулся.

— Я увидел, что горит свет.

— Ага. А еще раздаются дивные звуки ситар, запахи росы и неги, радуга отражается в каждом окне, а по паркету прыгают озорные Гандхавры с дуделками наперевес. Добро пожаловать в Страну Томных Услад.

— Или в реабилитационный центр «Протяни Руку». Мы справимся с вашей зависимостью, Гринберг. — Я сел на диван в углу кабинета и расслабленно вытянул ноги. И да, тут и впрямь было уютнее, чем у меня. — Хорошо быть тобой, Макс.

— В смысле?

— Не знаю. Хотя нет, знаю, все тебя любят, ты душка.

— А ты мрачный тип. Разве не это круче? В Гарри Поттере все сохли по Малфою, и никак не по Рону.

— Потому что у Малфоя, как и у меня, член больше.

— Не смешно, — вдруг надулся Макс.

— Серьезно? А ведь я учился юмору у лучших.

— Проблемы? — как-то вдруг сменив тон, спросил друг. Я кивнул, не пытаясь скрыть очевидное.

Макс присел и достал из нижнего ящика стола бутылку, на дне которой болталось немного виски.

— Боюсь, с этим ты мне не поможешь.

— Понял. Для таких случаев у меня припасена тяжелая артиллерия. — Он нагнулся вновь и появился с новенькой бутылкой текилы. Я скривился, вспоминая все наши попойки и то, как отец вытаскивал нас их разных передряг. И виной всему были не мы, а это опасная мексиканская штучка в бутылке.

— Не дрейф, Андрюха! На этот раз не будем пить текилу из пупков горячих цыпочек.

— Да замолчи ты.

— Ок. Я понял, где у нас больная тема. Твой пупок предназначен исключительно для Леры, мой — для всех остальных представительниц прекрасного пола. Не претендую.

— Вот об этом я и хотел поговорить с тобой.

— О пупках? — Брови друга удивленно поползли вверх.

— О Лере. — Я подошел к столу и открыл стоящую у края бутылку. Не сильно разбираясь, где рюмки и удастся ли достать лайм, глотнул из горлышка…

Макс удивленно хмыкнул и выудил из недр все того же стола два стеклянных стакана, самого правильного объема почти в пол-литра. Я одобрительно кивнул и разлил всю бутылку по стаканам, не обращая внимания на протяжное посвистывание Гринберга.

— Андрей, а ты в курсе, что текилу пьют не так?

— Не начинай.

Молча выкинув бутылку в пластиковое ведро, я сделал пару глотков. Горячая жидкость обожгла глотку и разлилась по телу, затачивая нервные окончания до опасной остроты.

Я прошелся по кабинету и снова сел на диван, чтобы наконец расслабиться впервые за этот невозможно долгий день. Распустил узел галстука и скинул ботинки, после чего смог спокойно выдохнуть.

Макс поставил стул напротив и сел, опершись на расставленные ноги. Так мы провели минут двадцать, разбавляя утомительные гляделки короткими жадными глотками.

Первым начал Гринберг. Не помню, что именно он сказал. Понятия не имею, что я ему ответил. Мы долго говорили: сначала вспоминали университет, все больше распаляясь и перебивая друг друга. Неожиданно перескочили на детство, вернулись к работе и снова вспомнили учебы и ту противную старуху, которая так и не смогла выучить нас латыни. А мы так и не поняли, на хрена она нам вообще нужна. Скоро наши мысли окончательно запутались, смешались в общий клубок, соединяя в себе старые обиды, былые подвиги, недосказанное и недопонятое. И вопросы. Чертовы вопросы без единого шанса на ответ.

— Что я делаю не так? — тихо, на одном выдохе произнес я.

— А что ты делаешь так? — резонно спросил старый друг.

— Ничего. В смысле, вообще ничего не делаю. Просто плыву по течению и смотрю, куда оно меня выведет.

— И что? Не к тому кисельному бережку несет тебя молочная речка, Андрюш? — Мне не смешно. — Я отставил наполовину пустой стакан в сторону и закинул ноги на диван. Так было хорошо. А еще закрыть глаза и стереть все глупости прошлого. Отлично и невозможно сразу.

— Ищите женщину… Я правильно тебя понимаю? — Я промычал что-то нечленораздельное, не открывая глаз. Макс задумался на секунду и продолжил: Лера хорошая девушка. Между нами говоря, просто огонь.

— Прекрати. Ты, как и я, прекрасно знаешь все грани ее хорошести. На момент выбора любовницы ключевыми моментами были вовсе не ее ангельские намерения, коих и в помине нет. Если на пути ей попадется раненный олень, загрызет и не подумает, лишь бы ей во благо.

— Зато она может противостоять такому как ты, Андрей. Это ли не чудесно?

— Это паршиво, дружище. Самое дерьмовое дерьмо, что случалось со мной за последнее время.

— Я не понимаю твою проблему. — Он вскочил и принялся измерять шагами периметр кабинета. — У тебя есть женщина: красивая, умная, стервозная — весь набор в одном флаконе. Все как ты любил со времен…студенчества.

Друг з запнулся и виновато посмотрел на меня.

— Ты хотел сказать со времен Анны? Она такая, какой была Анна, и я все это очень любил, верно? А теперь не люблю, понимаешь? — Я сел и зажал виски пальцами, ощущая, как я сковываю руками головную боль. — Я хочу, чтобы по-другому, понимаешь?

— Ну, так иди к той, что по-другому. Паси коров, разводи цыплят, в чем проблема-то?

— Во мне! Во мне, черт тебя дери! Я такой как есть. Поступаю как хочу, и плевать на окружающих, не умею шутить и быть обаятельным как ты, не хочу жениться и не уверен, что когда-нибудь вообще заведу семью. Я привык давить, проминать под себя, брать без разрешения. А сейчас смотрю и понимаю, что так нельзя.

— Нельзя так, действуй по-другому. Пару дорогих подарков, одно свидание и малышка будет твоя, а дальше тащи ее в спальню и не выпускай до квартального отчета.