Каролина Шевцова – Развод. Бумерангом по самые я... (страница 5)
- Ты ведь заберешь собаку?
- Куда?
- Туда, куда собрался уходить.
Говорю тихо и уверенно, но так, чтобы не смотреть Лёне в глаза. Просто не вынесу этого – видеть и понимать, что уже все.
Казанский опускается на стул. Тот надсадно скрипит под его весом. Да, раскормила мужика. Думаю, его любовнице придется трудно, каждый день кашеварить такому борову. Я даже испытываю странное злорадство, когда представляю, что Лёня будет есть безвкусные салатики и доставку. Он ненавидит еду из доставки.
– Ну, как же? Карина, ты ведь несерьезно?
Он прижимает Графа не так крепко как раньше. А будто старается передать его обратно мне.
- Лёня, это твоя собака, - напоминаю мужу.
- Но она привыкла жить здесь. У нее здесь и миска, и лежанка, и пеленка. Ну, какой переезд?
- У тебя тут тоже, милый, были и миска, и лежанка, но это не помешало найти писю помягче моей.
- Карина!
От злости Влад сжимает кулаки. Граф пугается такой реакции и, соскочив с рук мужа, снова забивается под диван.
Ну да, я грубовата для изысканных манер Казанского. Ну, ничего, надеюсь другая окажется такой же возвышенной и нежной, мужу под стать.
- Ладно, я поняла. - Встаю на ноги, опираюсь рукой об стол, чтобы не шататься. У меня от нервов трясутся коленки и кажется, что вот-вот упаду. - Твоя собака это моя проблема. Не первая, так сказать.
- Если все будет хорошо, я, конечно, заберу Графа.
Вот, а теперь это волшебное слово отыгрывает назад. Не когда, а если.
Если будет – заберу. Если не будет – сама дрочись. Это только с собственными удовольствиями получается быть уверенным. Тогда на всю громкость звучит «когда». А как дело доходит до обязанностей, трусливо меняется на «если».
- Не утруждайся. Главное, уйди отсюда, поскорее, а то мне от тебя тошно.
И я не вру. Чувствую, как к горлу подкатывает ком и вместе со слезами хочется выблевать все это. Все то, что держу в себе – приличие, воспитание, манеры.
Если бы не они, уже бы крыла мужа матом, только успевай этажи считать.
- Я вещи завтра заберу. Или послезавтра. Хорошо? – Неуверенно мямлит Лёня. – Ты, главное, звони мне если что. Если любая помощь… или что-нибудь понадобится…в любое время, можешь набрать, я отвечу.
Он пятится задом, как какой-то вор. Закрываю глаза, лишь бы не видеть этого. Хочу запомнить своего мужа другим - величественным и сильным. Но вместо этого вижу лужу, наподобие тех, что оставляет Граф.
И не смотря на все это мне очень больно. И еще долго будет болеть, даже не смотря на то, что Казанский ушел. Так болит рука после ампутации и сердце после не случившегося счастья.
Щенок, почуяв, что мы остались одни, вылезает из под стола, прижимается ко мне мокрым брюхом и жалобно скулит. Плачет, вместе со мной. Осторожно беру его на руки, баюкаю, как ребенка, как делала со своими дочками, когда те были такими же крошками и реву. В голос. Надсадно. До хрипоты.
Я не позволю себе унизиться и не позвоню мужу, я справлюсь с болью по-другому. Вот так, отпустив ее со слезами и тяжелыми спазмами всхлипов. Засну на кровати, с маленьким, перепуганным щенком в руках. А завтра проснусь, переродившись – свободная, и совершенно пустая.
Глава 5
А на работу я прихожу вовремя.
Потому что разводы, предательства, сломанный будильник, пробки и даже апокалипсис не заставят меня опоздать сюда хоть на минуту.
Захожу в кабинет, делаю крепкий кофе, разбираю отчеты, отвечаю на письма, договариваюсь о встречах. Общаюсь с коллегами и даже провожу совещание. Все как обычно. Кроме дыры в грудной клетке. Дыра растет, ширится, но никто кроме меня ее не замечает.
- Карина Викторовна, - слышу знакомый голос. – Я стучала, стучала, а вы молчите. Подумала, может, нужна помощь?
Лена жмется на пороге и испуганно оглядывает кабинет.
- Извини, - снимаю очки, кладу их на стол, жмурюсь. Я так отключилась, что даже не слышала стук в дверь. Смотрю на часы – рабочий день давно закончен, а значит, в школе остались только я и охранник. И Лена.
- Карина, все хорошо? Я могу что-то для тебя сделать? – Повторяет она.
В школе Лена называет меня по имени отчеству. А так, мы давно уже перешли на «ты». И вообще, наши отношения можно назвать почти родственными. Так что я вполне по родственному сообщаю:
- Я развожусь с Казанским, так что… вряд ли ты можешь что-то с этим сделать.
- О, Господи!
Лена обхватывает себя руками и опускается в кресло. Фактически падает, как подкошенное дерево. И дышит, тяжело и часто. Если она в таком шоке, представляю, что скажут дети.
- Мне так жаль!
- Мне тоже, - нарочито бодрым голосом отвечаю я. – Но я справлюсь. Сейчас главное, найти, кто будет выгуливать Графа пока я на работе.
-Я бы помогла, но у меня аллергия.
- Помню. Поэтому даже не прошу. Может Тимофей согласится, - задумчиво тяну и вдруг вспоминаю то, о чем хотела поговорить еще утром. – Кстати, ты не переживай, я скажу Тимке, чтобы больше не доставал тебя своими ухаживаниями.
- Да он, вроде и не достает…
Лена удивленно моргает. И, кажется, вообще не понимает, о чем я.
А вот я, наоборот, понимаю все слишком хорошо. Будто, наконец, нахожу недостающую деталь пазла и вижу всю картинку целиком.
Зачем Лена звонила мужу? Десять или сколько там пропущенных, это вообще к чему было? И так некстати приходит в голову ее аллергия. Действительно, она же покрывается пятнами и чешется, стоит ей только погладить собаку. Любой суд высмеет меня с этими доказательствами. Но мы ведь не на суде, и здесь я руководствуюсь не фактами, а интуицией, которая сейчас орет, что что-то не так. Поэтому я не жду, когда противник сгруппируется, а бью наугад.
- Леночка, а напомни, как давно ты спишь с моим мужем?
Она молчит, но мне и не нужны слова. Я вижу всё и так. По вмиг побелевшему лицу, по странному излому бровей, по напуганным глазам, по подбородку, который дрожит мелко и часто, как дрожал когда-то в детстве. То ли я такая старая, то Лена и правда была сложным ребенком. Но я слишком часто видела это ее выражение лица. Например, когда она разбила окно в физкультурном зале. Или украла у одноклассницы кроссовки. Ленины родители были из неблагополучных и девочке приходилось донашивать одежду, в которую даже пугало нарядить страшно. А от обуви у Лены одно только слово, и никакого функционала. Когда семья обворованной девочки затеяла скандал, я постаралась все замять. Вернула деньги, а на оставшиеся от получки купила сапожки на рыбьем меху. Не очень теплые, но хоть воду не пропускали. И вот так же как сейчас дрожал ее подбородок, когда она поняла, что можно ходить по улице и не мерзнуть. Он дрожал, когда Лена впервые влюбилась, и это было не взаимно. И когда взаимно, тоже дрожал. И когда пришли списки поступивших, и мы поняли, что Ленка не добрала двух баллов до бюджета. Нисколько не сомневаясь, я взяла деньги с нашего отпуска, и оплатила коммерческое отделение.
Я видела это лицо, напуганное и жалостное так часто, что почти не удивляюсь, когда вижу его снова. Лена шмыгает носом, трет глаза, отчего вокруг них расплываются темные круги.
- Карина, прости меня, пожалуйста.
- Угу, - равнодушно киваю я.
Со стороны я выгляжу как прежде. Невозмутимой и сильной. Будто ничего не поменялось. Со стороны даже не понятно, что только что у меня вырвали сердце.
- Кариночка, прости, пожалуйста! Мы не хотели, оно вышло случайно!
- Да нет, Лен. Нет таких случайностей, чтобы взрослые люди письками друг с другом терлись. Вы же не лбом стукнулись, ну или не знаю, в автобусной давке он тебя за жопу случайно потрогал. В такое могу поверить. А в твои слезы – нет. Не было ничего случайного, вы меня обманывали, долго и с удовольствием.
Говорю, а сама смотрю в стол. Не хочется поднимать глаза и видеть Лену. Потому что в памяти до сих пор образ напуганной, всеми брошенной девочки.
А теперь это его девочка. Его любимая девочка, ради которой он сам бросил и меня, и семью, и наших детей и даже Графа. Бедная псина в чем виновата?!
- Карина, я понимаю, что тебе больно, но выслушай меня.
- Зачем?
- Я хочу, чтобы ты поняла, мы правда любим друг друга.
- Мне от этого должно стать легче?
Не выдерживаю и вскидываю на Лену взгляд. Она все такая же, как и раньше. Ничего не изменилось! И от этого в сто раз больнее.
- Карина, мы долго сопротивлялись нашим чувствам, и поверь, всякий раз говорили о тебе, о том, как все сделать так, чтобы и тебе было хорошо.
- О, уволь, пожалуйста. Третьей в вашем дуэте я быть не собираюсь. Хорошо они мне сделать хотели! Лена, не трахаться с чужими мужьями, вот что хорошо! А то, что сделала ты, это очень, очень плохо!
- Я ни с кем не трахаюсь, Карина. Наши отношения не про это… Господи, да как ты не поймешь, что я не злая карикатурная любовница, я несчастная женщина, которую нужно пожалеть!
- О нет, тут меня увольте! Я тебя двадцать лет жалела. А надо было один раз отходить хворостиной по сраке, может и ума бы прибавилось.