Каролина Шевцова – Измена. Вторая семья моего мужа (страница 4)

— Не буду, — резко отрезаю я. Слишком резко, судя по удивленному лицу Александра Васильевича. — Скажите, а Анна Кузнецова? Я могу узнать, как ее дела?

Доктор снимает очки и тщательно протирает линзы. Затем откуда-то достает платок и вытирает испарину, покрывшую покатый лоб. Все это время он о чем-то думает, и наконец, решается.

— Римма Григорьевна, — голос тихий, тонкий, на грани ультразвука, — понимаете, это личная информация, которую я передал Аниным родителям. Вы ведь не член семьи Кузнецовой…

Хочу сказать, что я жена ее любимого человека или как там сегодня было. Короче, связь посильнее родственной. Но вместо этого благодарю врача и прошу разрешения попасть в реанимацию. Увидеть Филиппа было так же важно как дышать, пить воду, думать, жить.

Я уверена, что посмотрю на него и все пойму. Как? Не знаю. Просто услышу, что говорит сердце. Даже если то умрет в немом крике.

На выходе из кабинета меня ждет Настя. Подруга уже переоделась в костюм и, подцепив меня под локоть, ведет на выход.

— Римка, сейчас домой приедем, картошечки нажарим, сок томатный откроем. Тимур такой сок закатал, ум отъешь! Из своих помидорок, ставропольских! Там не помидоры, а мутанты какие-то, во!

И она показывает сложенные вместе кулаки. Я смотрю на них, потом на Настю и снова на кулаки и, наконец, говорю:

— Мне нужно увидеть мужа. И Нюру.

— Значит картошкой тебя не соблазнила? — Киснет подруга. — Что ж, пойдем. Только быстро, а то я устала, жрать хочу и Никита там криво стоит, вся парковка забита.

— Так езжай.

— И тебя тут бросить? Ага, щас.

Настя ведет меня по лестнице вниз, и только тогда я вспоминаю:

— Ты говорила, Кузнецова на третьем этаже?

Савранская вздыхает. Не тяжело, не горестно, а как-то обреченно.

— Рим, ушла твоя Кузнецова еще до планерки. Нам потом за нее еще звездюлей выдали, ну а что делать? У нас тут не карательная медицина, силой держать не имеем права.

Подруга снова тянет меня вниз, но я убираю ее руку со своей.

— Она беременна, — тихо произношу я.

— Знаю, — кивает Настя. Ее глаза смотрят куда-то в пол, на носы моих серых от грязи кроссовок.

Черт, ну, конечно же. Настя узнала обо всем даже раньше меня и единственное, о чем я думаю: насколько раньше? Когда в больницу поступают пострадавшие, тем более после аварии, им делают анализы и узи. Беременность это не то, что можно скрыть от врачей.

— Давно? — голос дрожит. Мне страшно, потому что еще одно предательство просто не выдержу.

— Сегодня после планерки, — Настя отворачивается и матерится сквозь зубы. — Кузнецова эта не мой пациент, понимаешь? И в терапии передо мной не отчитываются. Анализы в норме, самочувствие в норме, плод… тоже в норме для своего срока. Двенадцать недель наши насчитали, а там хрен его знает, эта Аня как блаженная, какой с ней разговор?

Хорошо, что за спиной стена. Я откидываюсь назад, чувствую затылком холод бетонной плиты, и держусь за перила, чтобы точно не упасть. Пол не дрогнул, земля не перестала вращаться, а сердце не остановилось. Но вдруг стало трудно дышать.

— Римма, ну ты чего, — чувствую на плечах теплые руки подруги. Это единственное, за что сейчас можно держаться. Все остальное вот-вот развалится. Настя обнимает меня, прижимается лбом к моему лбу и дышит, тяжело, протяжно. — Ты сейчас не думай, ладно? Еще не известно, от кого эта беременность, сейчас девчонки знаешь какие ушлые пошли? По глазам сиротка — по пи*зде разбойница! Может она от… да хоть от нашего Любимко понесла, а теперь вас шантажировать будет?

Я улыбаюсь. Улыбку у меня пока еще не отняли, как и возможность мыслить трезво. Глажу Настю по щеке, замечаю мелкие морщинки вокруг глаз и неимоверную, почти нечеловеческую усталость.

— Тебе нужно поспать.

— И тебе. Пошли, вместе завалимся?

Качаю головой. Не могу. Я должна увидеть Филиппа. И сейчас мне меньше всего нужны сопровождающие. Ступеньки под ногами утоптаны вглубь, так часто по этой лестнице спускались. Я иду, стараясь попасть прямо в ложбинку. Почему-то это успокаивает.

— Настя, я быстро. — Думаю всего секунду и добавляю: — Я уверена, что это ребенок Белого. Можно сколько угодно придумывать мужчинам оправдания, но я не буду этого делать. Знаешь, как говорят: если женщина сомневается, изменял ли ей муж, то на самом деле она уже не сомневается. — Оборачиваюсь, смотрю наверх. — Пожалуйста, мне нужно всего пять минут наедине с мужем. Клянусь, я ничего с ним не сделаю.

На лице Насти кривая ухмылка, которая только подтверждает догадку: мне не верят. И на моем месте подруга бы придушила гада подушкой. Я же всего лишь хочу его увидеть. Для жены писателя у меня очень скудная фантазия.

Палата, в которой лежит Белый была… обычной. Я не частый гость в больницах, не смотрю медицинские сериалы, а люди в халатах меня откровенно пугают. Так что мне неоткуда знать, как здесь все обстоит.

Единственное, что замечаю: стены не белые, а некрасивого зеленого цвета, как если смешать траву и болотную тину. На их фоне лицо Филиппа кажется особенно бледным. А ссадины и синяки выделяются еще ярче.

Муж выглядит спокойным, будто и правда просто заснул. Щеки чуть впали, а лицо осунулось, но нет ощущения, что передо мной покойник. Нет, это живой человек, мой муж и по совместительству предатель, который причинил мне боль.

Я обхожу его койку. С другой стороны, возле правого виска некрасивая рана с гноем и бурыми от крови краями.

— Ты на это не смотри, это самая ерунда, — кивает Настя.

— Ему сейчас больно? — поднимаю на подругу глаза, та качает головой в ответ. — Жаль. Я бы хотела, чтобы было больно.

Филипп выглядит до омерзения правильно. Если не смотреть на стены и синяки, то можно подумать, что он лежит в нашей спальне. Вот-вот прозвенит будильник и он проснется.

В пижаме, чистый, без обручального кольца, которое Белый всегда снимал перед сном.

Я смотрю на его руки, на пальцы с крупными узлами суставов, на ногти с коричневой корочкой под ними. Конечно, санитары не делали Филу маникюр, и я испытываю злорадное удовольствие, когда думаю, какое бы у него было лицо, покажи ему этот ужас.

Мы живем в очень, очень странном мире, к правилам которого все еще трудно привыкнуть.

Грязь под ногтями — немыслимо.

Заниматься сексом с девочкой в два раза младше себя — хорошо и правильно.

Что ж, Филипп снял свое кольцо, пускай и не сам. Мне тоже больше не нужно его носить.

Я легко стаскиваю с пальца обручалку его мамы. Это было обязательным условием мужа перед свадьбой. Семейные кольца как символ счастливой совместной жизни — его родители очень любили друг друга. Я была уверена, что и мы сможем пронести такую любовь сквозь годы.

Получается, не смогли.

Немного пафосно, но не могу отказать себе от этого и бросаю короткое:

— Прощай.

Это все, что я могу сейчас сказать своему мужу.

Глава 5

Домой я вернулась одна. На том же поезде, что и приехала. Правда вместо эконома меня посадили в бизнес — вот что значит доверить покупку билетов кавказскому мужчине. На прощание Тимур все-таки всучил мне баллон томатного сока, а Настя бережно упаковала бутерброды, яблочки и книгу, чтобы почитать пути.

Я откладываю в сторону какой-то бестселлер от популярного психолога и тянусь к телефону мужа. Это чтиво занимает меня больше книги по саморазвитию.

Вообще брать чужие вещи для меня табу. Я не проверяла почту мужа, не отслеживала его по геолокации и не контролировала, кому и что он пишет. Короче, была полной дурой.

Потому что все самое тайное оказалось на поверхности, никто даже не думал что-то прятать. И благодаря собственной наивности я наслаждаюсь этим романом не по частям, в нервном ожидании новой проды, а целиком.

От А до Я.

Где А — Анна, пожалуйста, подойдите на кафедру, чтобы никто не отвлекал нас.

А Я — Я люблю Вас, Филипп Львович, так сильно люблю, что иногда плачу, не в силах осознать это чувство.

И в промежутке целая тысяча сообщений, признаний, стихов.

На моменте, где Фил стал называть свою помощницу «милая девочка» я брезгливо убираю телефон в сумку. Мерзость! Одна только мерзость!

Нюра и есть девочка, по возрасту и тем более жизненному опыту. Что она видела в своем селе кроме пастбища коров и чтения книг? Глупый ребенок, которого купили на историю о великой любви и декламацию сонет Шекспира на языке оригинала. Откуда я это знаю?

Так меня купили так же.

Филипп был моим преподавателем, и я помню, как однокурсницы шептались, какой он неземной, будто инопланетянин и когда это самое существа с Марса предложило прийти на кафедру пораньше, чтобы никто не отвлекал нас от работы, я поплыла. Во мне увидели личность. Мною заинтересовались. Общие темы для разговоров, задумчивый туманный взгляд не на меня, а сквозь, интеллигентная семья, до которой мне никогда не дотянуться и которая очень тепло приняла Римму Фука, молодую девушку немного за двадцать. Последней каплей стал Шекспир.

Но тогда все было иначе. Филипп не был женат, у нас была не такая чудовищная разница в возрасте и отношения наши начались красиво, с первого свидания и букета тюльпанов.

А сейчас, я будто смотрю пересказ нашей истории в озвучке Гоблина. И все здесь уродливо и неправильно.

Стихи, которые писал Филипп Нюре, удивительно бездарные. Редактор во мне пыхтит от возмущения и пару раз рука сама тянется переписать их, чтобы наполнить этот пафос жизнью. Ну не говорят так, когда любят!