Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 52)

В тот же вечер Анита снова стала сказительницей.

После ужина вся семья вышла на свежий воздух, и старшая сестра начала рассказывать нам истории, которые станут нашим насущным хлебом.

Она рассказывала до тех пор, пока Клара не закроет глаза, а потом до тех пор, пока соседи не унесут в дом стулья, и продолжала ночью до тех пор, пока Хуан, в свою очередь, не уснет, убаюканный звуком ее голоса, и только тогда просила Мартирио уложить нас, меня и Клару, а сама тем временем с нежностью закутывала мужа в большое шерстяное одеяло и сама устраивалась рядом с ним в шезлонге на ночь. В тех редких случаях, когда шел дождь и было слишком холодно, мы сумерничали в комнате на первом этаже, но все остальные ночи чета спала под открытым небом из страха не сдержать невероятное обещание, из страха не удовольствоваться словами и поддаться желанию, которое накатывало на них всякий раз, как они слишком близко подходили друг к другу или оказывались одни в комнате.

В течение пятнадцати лет Анита и Хуан питались словами, чтобы сдержать слово.

В первый вечер Анита рассказала нам историю Фраскиты Караско и Человека с оливами, человека с пришитым желанием, который, возможно, был моим отцом. Тогда я впервые услышала сказку о поставленной на кон и проигранной женщине.

Затем, из вечера в вечер, истории разматывались, и я оставалась бодрствовать последней, сопротивляясь сну, чтобы узнать, что станет с Сальвадором или с Лусией, красоткой-аккордеонисткой. Я дрожала от страха перед людоедом, меня смешило описание человека-локомотива, случайно зашедшего в наш двор с длинной вереницей детей, возмущало коварство второго мужа Клары, изумляли таланты моей матери, потрясала судьба моего брата-отцеубийцы. Взрослея, я лучше понимала каждую из этих историй, хотя не всегда могла разобраться в сказанном, но меня не заботила подлинность событий. И все же, даже если воспоминания мои путаются, мне кажется, что Мартирио не было пятнадцати лет и что она еще держала меня на коленях, когда Анита рассказывала о череде беременностей этой сестры-убийцы; что светлая Клара все еще жила в нашей комнате, когда была рассказана печальная история ее второго брака, и что я была ребенком, когда впервые услышала рассказ о моем грядущем одиночестве.

Да, чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что во всем этом была какая-то магия. Если только мы не были вылеплены из слов.

Ночью во дворе

Слушайте, сестры мои!

Слушайте ропот, наполняющий ночь!

Слушайте… шум матерей!

Слушайте, как он течет внутри вас и застаивается в ваших животах, слушайте, как он загнивает в потемках, где растут миры!

С первого вечера и первого утра, со времен Книги Бытия и начала книг, мужское спит с Историей. Но существуют и другие рассказы. Подземные рассказы, которые втайне передают женщины, сказки, спрятанные в уши дочерей, впитанные с молоком, слова, выпитые с материнских уст. Нет ничего более завораживающего, чем эта магия, усвоенная с кровью, усвоенная с месячными.

Священные вещи нашептывают в кухонной темноте.

На донышках старых кастрюль, в запахах пряностей магия и рецепты существуют бок о бок. Кулинарное искусство женщин переполнено тайной и поэзией.

Все преподано нам разом: яркость огня, холод колодезной воды, жар железа, белизна простынь, благоухание, пропорции, молитвы, смерти, игла и нить… и нить.

Порой из недр чугунка восстает некая иссохшая фигура. На меня смотрит безымянная прабабка, которая так много знала, так много повидала, так много молчала, так много вытерпела.

Безмолвные страдания наших матерей заставили умолкнуть их сердца. Их жалобы растворились в похлебках: молочные слезы, кровавые слезы, пряные слезы, соленые и сладкие.

Елейные слезы, умащающие мужское нёбо.

За пределами тесного мирка своего домашнего очага женщины внезапно нашли другой.

Дверцы духовок, деревянные лохани, провалы колодцев, засохшие лимоны ведут в сказочный мир, который исследовали только женщины.

Упрямо сопротивляясь реальности, наши матери в конце концов из недр своих кухонь изогнули поверхность мира.

То, что никогда не было написано, – женское.

Золотые пуговицы

Когда настал черед Клары, когда она впервые запятнала платье, мои сестры посоветовались и решили, что ночью она ничего не услышит, ничто не проникнет в ее беспробудный сон. Ни одно слово, ни одна молитва.

Посвящение должно было происходить ночами на Страстной неделе, и самая ночь делалась препятствием.

И потом, Кларе не было дела до окружающего мира. Прозрачную Клару часами напролет пронизывало солнце. Клара не дослушивала истории до конца. Клара звонко смеялась, замечая блики, и гладила по голове изредка попадавшихся ей блондинов. Клара любила серебристую поверхность зеркал, не видя отраженного в них прекрасного лица. На что ей эти молитвы, которые им самим почти не пригодились?

Сияющая Клара не вполне обитала в нашем мире, хотя и была его центром, и ее красота притягивала все взгляды. Большую часть времени она проводила в праздности, греясь на солнце. А когда его лучи опускались за дома и двор начинала захватывать тень, Клара иногда уходила следом за солнцем в красную пустыню, и мужчины подстерегали ее, неизменно дивясь ее красоте. Ни один из них не смел к ней приблизиться, ее чары удерживали их на расстоянии.

Клара пересекала город подобно светящемуся призраку, не узнавая дорог, по которым шла, хотя они всегда были одними и теми же. Нам уже не надо было за ней следить, ее путь неизбежно приводил ее в одно и то же место, на плацдарм перед ратушей, и мы знали, что в сумерках найдем ее там. И тогда та из нас, кому поручалось вернуть ее домой, вела ее за руку, и хотя за время перехода она научилась шагать, не просыпаясь, случалось, что ноги переставали ее держать и приходилось нести ее, как мертвую.

В один из своих побегов она и встретилась с молодым офицером, который стал ее первым мужем. У него были старательно начищенные золотые пуговицы. И пуговицы притянули взгляд нашего прекрасного гелиотропа. Ей показалось, что солнце пролилось на этого высокого юношу, и когда он своим ясным голосом спросил, как ее зовут, она ему ответила.

Он был парижанином и ни слова не понимал по-испански. Сама она никогда не пыталась выучить французский или арабский. Впрочем, она никогда и ничему не пыталась научиться. А ведь она, как и я, ходила к монахиням, чтобы выучиться чтению и письму, но окна в классной комнате были для нее недостаточно большими, коридоры – слишком темными, а в книгах было слишком много черных букв! Ее восхищала лишь белизна бумаги, и казалось нелепым так прилежно ее пачкать – страницы будто мухами засижены. И пока вся прочая мелюзга скрипела перышками или вглядывалась в черную доску, Клара следила глазами за солнечными зайчиками, отброшенными стеклами очков монахини, которая вела урок, или еще того хуже – лучезарная девочка, не скрываясь, отворачивалась от учительницы и высматривала солнце сквозь грязные стекла. Подобное поведение было недопустимо! Собственно говоря, Клара ничему не могла научиться ни днем ни ночью. И бить ее линейкой оказалось бесполезно. Наставницы задыхались от ярости, но ничего не помогало. И вскоре, чтобы сберечь нервы учительниц, ее перестали принуждать к чему бы то ни было. Мои сестры предоставили ей развлекаться самостоятельно, наполняться теплом и светом сколько ей угодно.

Так Клара и росла посреди двора, замирая под солнцем, а мальчишки кружили в орбите ее солнечной красоты, словно маленькие планеты, одновременно притягиваясь к ее сиянию и отталкиваясь от него. Все боялись суровой Мартирио, ревностно оберегавшей свой маленький светоч.

По мере того как Клара взрослела, ее руки и ноги вытягивались, словно тени на закате, а черты лица становились тоньше. Густые брови оттеняли странное золотистое свечение мерцающих глаз и блеск алых губ. Но исходивший от нее свет, словно накопившийся в ней за все эти проведенные под солнцем годы, слепил того, кто на нее смотрел, так что ее лицо всегда казалось немного зыбким, и на сетчатке оставалось большое светлое пятно в виде звезды, которое преследовало мужчин и во сне.

Сверкающая Клара вторгалась в сны мальчиков с нашего двора, она озаряла их комнаты еще ярче, чем ту, в которой мы спали рядом с ней. Мужчины произносили во сне ее имя, и взбешенные соседки, ссылаясь на то, что те храпят, расталкивали счастливых мужей, выхватывая их из неодолимого тепла ее объятий.

Враждебность женщин нарастала одновременно с нарастающим влечением мужчин и дошла до предела, когда Кларе исполнилось семнадцать. Соседки уже видеть не могли ее посреди двора, неподвижную и прямую как палка, равнодушную к комплиментам молодых людей, которые иногда, расхрабрившись, говорили ей пару слов, а она в ответ лишь улыбалась или кивала. Все решили, что она легкомысленная, глупая и никчемная, а матери даже прибавляли, что она жестока.

Со временем ореол света, окружавший ее по ночам, потускнел, но я помню слабое свечение. Темнота вокруг нее никогда не бывала полной. И еще я никогда не видела ее голой, после вечерних посиделок ее всегда укладывала Мартирио.

Летом Клара мылась и одевалась до того, как мы встанем, зимой – уже после того, как я уходила в школу. В дни, близкие к солнцестоянию или дождливые, случалось, что от солнца исходило слишком мало света, чтобы выманить ее из дома, и тогда она играла с подаренным ей Мартирио карманным зеркальцем. Собственное отражение ее не интересовало, я даже не уверена, что она хоть раз его заметила. Она любила свет, который ей удавалось сосредоточить в серебристом кружке и отослать на стены комнаты.