Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 51)

Анита следом за нами вышла из дома, чтобы посмотреть на представление. Взмыленный Хуан в одиночку тащил за собой сотню разбушевавшихся малышей, цеплявшихся один за другого, и хотя игра продолжалась давно, и Хуан уже пробежал половину города, и прицепленных к нему вагонов становилось все больше, а он не успевал даже утолить жажду, он улыбался.

– У меня губы пересохли от пыли, нальете водички попить? – весело спросил он у моей старшей сестры, прячущей за спиной передник, который она поспешно сдернула, увидев Хуана. – Никогда еще я не тащил такой длинный поезд, хотя – можете поверить машинисту локомотива – от работы не бегаю. Но эти детишки ненасытны, а когда я вижу, как радостно они скачут следом за мной, у меня духу недостает прервать игру и бросить их.

Сестра ринулась в дом и вернулась с большим стаканом воды. Я видела, как она наскоро пригладила волосы и складки платья, перед тем как выйти во двор, к весело галдящим детям. Человек-локомотив залпом выпил воду, не сводя глаз с доброй самаритянки, попросил еще, и пассажиры завопили, торопя его, а эта парочка расхохоталась, и каждый впился взглядом в губы другого.

– Спасибо, – наконец выдохнул Хуан. – Надо же было додуматься провести выходной, играя в поезд с этими сорванцами! Больше им меня на такое не уговорить. Хотя день все равно не пропал зря, раз я встретил вас и раз вы смеетесь. Внимание, внимание, поезд отправляется, отойдите подальше от путей!

Раздался свист, а потом из горла молодого человека вырвались пронзительные гудки паровой машины, которая медленно стронулась с места в облаке пыли и стала постепенно набирать скорость, увлекая за собой гирлянду детских лиц и ног. Хуан в последний раз обернулся, чтобы послать Аните воздушный поцелуй, поезд продолжил путь в сторону медины, и еще долго не затихали радостные крики за спиной у машиниста.

Через пустырь протянулись невидимые рельсы, и смех Аниты оказался в центре тайной железнодорожной сети. Все стрелки страны теперь направляли к ней. При первой возможности Хуан сворачивал в ее двор. Он запомнил, в какие дни и часы ее можно там застать, и расписание установилось очень быстро. Неизменно пунктуальный, он стучался к нам, и Анита выскакивала за порог встречать его. Они так и стояли во дворе, на небольшом расстоянии друг от друга, словно между ними была парочка воображаемых человек, смеялись и отмахивались от детей, которые мухами вились вокруг.

Через месяц Анита наконец решилась вынести ему стул, и они уселись рядышком у стены. Поскольку дело явно шло к очень серьезной истории, матери бранили детей, слишком близко подбиравшихся к совсем новенькому счастью. Все соседки были начеку, они вполголоса обсуждали зарождающийся роман старшей дочери портнихи и молодого машиниста локомотива. Этот славный парень, вежливый и услужливый, всех их обхаживал так, словно они – его будущие тещи. Во дворе Хуана любили не только дети, он всегда был мил и приветлив с каждым. От него исходила незатейливая открытая радость, которой он щедро делился со всеми, достаточно было на него взглянуть и улыбнуться ему – и ты получал свою долю счастья.

Он несколько раз в неделю приносил овощи и дичь, подкармливал маленьких Караско. Теперь, когда он жил один, ему больше некого было баловать. Его отец-каменотес пятнадцать лет назад перебрался со всей семьей на этот берег Средиземного моря в поисках работы, но так тяжело заболел, что пришлось ему возвратиться на родину. Болезнь была из тех, о которых помалкивают, постыдная болезнь. Хороший был человек, но очень уж любил женщин. Хуан в Испанию не вернулся.

– До того дня, когда ты мне улыбнулась, мне ни к чему не хотелось притрагиваться, кроме моего стального локомотива. А теперь я так сильно тебя желаю, что весь горю, сидя рядом с тобой и не прикасаясь к тебе. Я хочу на тебе жениться! – одним духом выпалил он, не осмеливаясь взглянуть ей в лицо.

– Но ведь я уже мать, – после долгой паузы ответила Анита, – я мать всем моим сестрам, я должна вырастить их, прежде чем заводить собственных детей. Если мы поженимся, ты будешь страдать еще сильнее, потому что мы не сможем друг к дружке прикоснуться, пока последняя из моих сестер не выйдет замуж. Когда ты на меня смотришь, мне словно нож в бок втыкают, и мне тоже хочется прикоснуться к тебе. Соледад всего пять лет. Как мы сможем удержаться?

– Если ты так решила, мы будем любиться на словах.

– Если бы я потрогала тебя вот здесь, над губами? Чего бы тебе захотелось?

– Мне захотелось бы большего.

– Больше ласк, больше поцелуев?

– Мне захотелось бы, чтобы ты была рядом голая.

– А когда ты представляешь меня голой рядом с собой?

– Я хочу войти в тебя.

– Вот видишь, мы не сможем ничему помешать, если станем спать вместе, если станем обниматься, я отдамся тебе, и у нас будет куча детей. А я не могу заводить других детей, я не могу так поступить. Я не такая сильная, как ты, я не смогу тащить за собой больше детей. Я слишком рано стала матерью.

– Но я буду рядом, я помогу тебе!..

– Мужчины не понимают, как много весит ребенок.

– До чего же сложная у вас семья! – не переставая улыбаться, вздохнул Хуан.

– Я так тебя желаю, что мне как будто пописать хочется, – шепнула она, одновременно помахав через двор соседке, вышедшей посидеть в тенечке.

– Дурочка, что ты болтаешь?

– Это правда, – смеясь, продолжала она. – Я что-то такое чувствую внизу живота, так и крутит, так и разбирает, а груди прямо лопаются.

– Что ж, если хочешь знать, я не смею пошевелиться из опасения, что через штаны будет видно, как ты на меня действуешь, – расхохотавшись, признался он. – Я бы тебя прямо сейчас завалил за кустами, хоть ты и мать!

– Представь себе, что мы лежим за этим кустом, – куда тебе хочется, чтобы я положила руки?

– Такое вслух не произносят.

– А ты скажи!

– На мой член.

– Они уже там, ласкают тебя. Закрой глаза!

– Прекрати, или я сделаю то же самое!

– А кто тебе мешает? Я приподняла платье. И твои пальцы уже у меня между ног.

– Не только пальцы. Ты ничего не почувствовала?

– Что ж, ты времени не теряешь. Но тогда мне ничего другого не остается, кроме как целовать тебя в губы.

– Твои слова меня ласкают.

– Думаешь, соседки нас видят?

– А что они могут увидеть, кроме смирно сидящей рядком парочки? Кто настолько порочен, чтобы заметить крохотное пятнышко, оно только что проступило у меня на штанах от наслаждения, которое ты мне подарила. А теперь надо подождать, чтобы оно высохло. Нет, не смотри туда, пожалуйста.

– Почему? Тебе стыдно, Хуан Мартинез?

– Выходи за меня замуж, я к тебе не притронусь, честное слово. Я по-настоящему потрогаю тебя только тогда, когда последняя из твоих сестер выйдет замуж.

– В семье Караско легкомысленных обещаний не дают. Слова обладают магической силой.

– Твои сестры станут мне дочками, а твой голос – моим единственным наслаждением. Клянусь тебе. Слово машиниста!

Белая граница

Анита надела подвенечное платье, сшитое для нее матерью, прямое и строгое, без всяких финтифлюшек, простое, но удивительно точно облегавшее ее фигуру. Не пришлось ничего подгонять. Платье было будто сшито прямо на ней. Линия ткани четко очерчивала ее силуэт, обозначая территорию ее тела, но не сдавливая и не стискивая его. Белая граница.

Хуан вошел в церковь под руку со старшей из соседок, а Аниту вел к алтарю Франсуа, один из двух друзей, которых ее будущий муж пригласил на венчание. Союз благословили, и когда губы новобрачных соприкоснулись, всем показалось, что, несмотря на белую кромку, их телам больше не разлепиться. И что плоть их губ слилась навсегда. Отцу Андре пришлось откашляться и ласково взять Хуана за подбородок, чтобы закончился этот бесстыдный поцелуй. Тела расцепились, и молодые супруги забыли, что им надо говорить. А выходя из церкви, им пришлось шепотом обменяться несколькими непристойностями, чтобы утолить желание.

В большом дворе накрыли столы на козлах, и вся маленькая община праздновала до поздней ночи. Хуан ради такого случая нанял гитаристов и духовой оркестр, гости танцевали и пели, а вина было столько, что допьяна упился весь квартал. В нарушение обычая новобрачные не покинули гостей, они всю ночь шептались среди шума свадьбы. Стаканы не пустовали, и даже дети уснули хмельными от вина, смеха и песен. Только Хасан, один из двух друзей и коллег, которых Хуан пригласил на свадьбу, заметил, что молодой машинист не спешит на брачное ложе. Но Хасан был трезвым и неболтливым.

– Ты тоже водишь локомотив? – спросила я, пока он не ушел.

– Нет, для этого надо быть французом.

– Но Хуан – испанец!

– Уже нет! Он стал французом.

– А ты не стал?

– Нет, я не стал. Я по-прежнему араб.

– А я тогда кто?

Хасан попрощался и пошел провожать своего друга Франсуа. Все остальные гости были из нашего двора.

Под утро Хуан и Анита заснули, сидя на стульях, и ни у кого из оставшихся не было сил отнести их в спальню.

Когда в разоренном дворе запел петух, его забросали камнями. После такой ночи всем хотелось покоя.

По своей летней привычке Клара проснулась первой и наспех оделась, чтобы поскорее выйти на солнце. Ее старшая сестра сидела с закрытыми глазами среди руин праздника, голова у нее свесилась набок, открытый рот приник к уху мужа, тоже спавшего сидя, улыбаясь и наполняя двор мерным храпом. И тогда малышка нежно погладила по щеке старшую сестру, обмякшую на стуле в своем прямом и строгом платье, не зная, что ей годами придется повторять этот жест и что это прикосновение позволит влюбленным надолго сохранить свою тайну. Каждое утро на рассвете она будет расталкивать измученную желанием пару – до тех пор, пока сама не покинет этот двор, чтобы проспать свою первую брачную ночь.