Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 42)

– На юг, – ответила моя мать, укладывая все еще спящую Мартирио в постель, приготовленную для нее анархистами.

– Мне нужно знамя, – прошептал ей на ухо Сальвадор.

– Я должна идти дальше, – ответила ему моя сбившаяся с пути мать.

– Вышей для меня знамя, – взяв ее за руку, настаивал Сальвадор.

И тут Мартирио тихо вскрикнула – очень похожий крик Фраскита слышала в пещере, служившей спальней каталонцу. Девочка пробуждалась.

Знамя

Что именно произошло между моей матерью и ее творением, этим заштопанным ее руками каталонским анархистом, человеком со сшитым лицом, которого она, похоже, из прихоти наделила чертами любовника, брошенного вместе с его оливами по ту сторону гор?

Анита-сказительница так больше ничего и не открыла. Другие мои сестры говорили, что не знают, а я не хочу ничего выдумывать. О моей матери много всякого рассказывали, но об этом все молчали. И это молчание нам нравится. Это молчание и сопровождающая его тайна.

Фраскита осталась рядом с каталонцем на два месяца – столько времени ей понадобилось, чтобы вышить для него знамя. Наверное, оставалась бы и дольше, если бы не вмешалась революция. Наверное, не будь у Сальвадора другой возлюбленной, мы не оказались бы в нынешних краях.

Анархист бросил в маленькой пещере все, что у него было. Письменный прибор и гитара – единственное, что ему удалось сберечь с юности, предметы, доставшиеся ему от отца, – были безвозвратно утрачены. Но чаще всего он с нежностью вспоминал юного Мануэля, который, по слухам, купил свободу ценой головы своего наставника.

Моя мать в пещерах не оставила ничего. Неистощимые катушки ниток, иголки, булавки и маленькие ножницы с тонкой резьбой были плотно уложены в оливковой сумке, которую она ни днем ни ночью не снимала с плеча. Подаренный Сальвадором кошелек она сразу же привязала под юбками, и он по-прежнему бился о ее ногу, иногда, если узел слегка ослабевал, сопровождая ее шаги легким звоном. Осталась с ней и тележка, куда анархисты усадили ее – негнущуюся, все в том же подвенечном платье, усеянном матерчатыми цветами, перепачканном кровью.

Она согласилась следовать за Сальвадором до тех пор, пока не вышьет для него знамя – символ революции, с которой он повенчался. Это знамя должно было послужить ему постелью в брачную ночь. Она и не знала, что вышивала приданое для этого нагого человека.

Она не спешила. На полученное от Сальвадора льняное полотно – краденую простыню, на которой, согласно легенде, покоилась монаршая особа, проездом оказавшись в этих местах, – она нашивала лоскуты других тканей, оторванные во время грабежей в гасиендах или собранные с трупов анархистов. Каждый раз сражения уносили жизнь одного или двух товарищей Сальвадора, и у него вошло в обычай отдавать швее клочок одежды павшего, реликвию, которую Фраскита покрывала вышивкой, а затем прилаживала к знамени.

Анархисты смастерили для нее пяльцы, которые разбирали и собирали всякий раз, как отряд перебирался на новое место.

Знамя Сальвадора и женщина, неустанно над ним трудившаяся, внушали всем религиозное благоговение.

Ни разу она не распорола сшитого накануне, чтобы подольше оставаться рядом с ним. Не спешила она, потому что ее творение должно было стать таким же совершенным, как любовь, которую Сальвадор питал к своей революции, как лицо этого человека и как его надежда.

Лоскутное совершенство.

Она радовалась покою, но знала, что это ненадолго и что таинственная рука трудится вместе с ее собственной над заколдованным знаменем.

А дети жили своей жизнью во временных лагерях. Смерть людоеда избавила их от постоянного присмотра матери и от ее страхов. Они бродили где вздумается, и все пятеро ценили только что обретенную свободу. Педро и Анхела учились драться, Анита читала Бакунина и слушала рассказы мятежников, Клара упивалась осенним светом, а Мартирио ухаживала за могилами. За время своего пребывания среди мертвых она еще больше с ними освоилась.

Никто уже не говорил о том, чтобы двигаться дальше на юг.

Но однажды утром Фраскита принесла тщательно сложенное знамя человеку, который его у нее попросил.

– Твое знамя готово, – сказала она, протянув ему свое творение.

Сальвадор с помощью Квинса расстелил знамя на земле.

От загадочного узора исходило ощущение гармонии и всеохватности. Никакого реализма, но мозаика тканей, уложенная пальцами художницы, создавала новый и совершенно цельный мир.

Воодушевление, исходившее от картины, было заразительным. Глядя на нее, хотелось вдыхать этот мир, зачерпывать пригоршнями, впитывать всеми чувствами, проживать каждое его мгновение. От картины исходили сила, радость, страсть, она была идеальна. Роскошные насыщенные краски сияли под осенним солнцем. Все было вышито на этом полотне: надежда, будущее, война, мир, люди, мужчины и женщины, и все это держалось вместе, соединенное в незапамятные времена. Революция, вышитая на ткани, указывала дорогу к новому золотому веку.

Но в самом центре знамени зияло пустое пространство – загадка, ключа к которой не было и у самой Фраскиты.

– Тот, кто увидит твое знамя, больше не усомнится в завтрашнем дне, – прошептал революционер, лицо его сияло. – Мы сегодня же встанем под твой стяг. Мануэль жив, он дал нам знать, что офицер, который командовал солдатами, задохнувшимися в пещерах, сегодня днем пройдет с маленьким отрядом через ущелье де ла Крус. Мы устроим засаду в горах. Дождешься меня, не уйдешь до моего возвращения? Я хотел бы поговорить о нас, прежде чем ты продолжишь путь.

– Я дождусь тебя, – сказала моя мать и отошла.

Квинс пошел следом и, нагнав ее, дрожащим голосом прошептал:

– Скажи ему, чтобы не доверял этому сукину сыну, который однажды уже его продал! Скажи ему – может быть, к тебе он прислушается!

– Он верит в его любовь, Мануэль ему как сын. Почему ты думаешь, что он его предаст?

– Потому что он уже один раз это сделал. Потому что теперь его все ненавидят, и он знает, что ему больше нет места среди нас.

– Как можно упрекать человека, который заговорил под пыткой? Сальвадор знал, что бедный мальчик не выдержит.

– Вот только Сальвадор не хочет признавать, что Мануэля не пытали! Он выдал того, кто относился к нему как к сыну, в первую же минуту, обмочил штаны и выдал. Мануэля и пальцем не тронули, слышишь? И теперь он знает, что он – подлец и трус.

– Кто тебе все это рассказал?

– Так все говорят. Мануэль молод, он умеет читать, писать и драться. Он знает нас в лицо, знает наши привычки. Его выгодно было завербовать, они посулили ему золотые горы.

– Квинс, посмотри на меня. Если все говорят, что твой сын – подлец и трус, разве не попытаешься ты доказать обратное?

– У меня нет сына. Да и у Сальвадора тоже.

Незадолго до полудня вооруженный отряд направился к ущелью. Квинс был среди бойцов, он не хотел, чтобы Сальвадор один нес свое знамя.

Фраскита смотрела им вслед, конным и пешим. Краски развернутого стяга трепетали над улыбающимся любимым лицом. Она приставила ладонь ко лбу, чтобы осеннее солнце не слепило глаза и она могла проводить взглядом уходящего человека.

Но как только маленький отряд скрылся из глаз и под бескрайней синевой неба от него не осталось даже крохотной точки, Мартирио вывела швею из задумчивости, тихонько погладив другую ее руку.

– Мама, красивая девушка, которая вышивала рядом с тобой, только что со мной простилась, – прошептала девочка.

– Что за девушка? – удивилась Фраскита.

– Та, что вела твою руку над пяльцами. Она сказала мне, что ты ничего не сможешь для него сделать. Что ты должна приготовиться.

– Не понимаю.

– Мама, Сальвадор умрет.

Фраскита ни на миг не усомнилась в словах дочери. Она кинулась умолять, чтобы послали кого-нибудь нагнать и предостеречь каталонца. Оставшиеся в лагере анархисты повиновались, они не были глухи к предчувствиям. Их последний конь, когда его попытались оседлать, стал вращать глазами и отчаянно хрипеть. Гонцу пришлось идти пешком. Он опоздал. Солдаты устроили западню, и уцелел только Квинс. Ему удалось привезти в лагерь изрешеченное пулями тело Сальвадора, завернутое в знамя.

Вышитый стяг расстелили на земле и положили на него тело человека-легенды.

Смерть невидимо для всех таилась в полотне, но теперь ее очертили раны Сальвадора. Его кровь заполнила пустые участки, оставленные швеей пробелы, и появился новый рисунок: юная и гордая красавица с косой в руке, а у ее ног – мужская голова, отрубленная, лицо нетронуто, глаза сияют, улыбка прекрасна. Такое лицо было у Сальвадора до ножа палача, до игл моей матери. Лицо, которое любила смерть.

– Так ты знала, что он умрет, и ничего не сказала, – прошептал Квинс, поворачиваясь к моей матери.

– Я вышивала вслепую, повинуясь его желанию найти самое верное изображение, – ответила Фраскита, с удивлением глядя на прежнее, позабытое ею лицо. – Я ничего не знала. Его кровь дорисовала остальное.

– Сама смерть доказала нам, что ты искусная вышивальщица! Вы вдвоем работали над этим полотном. Она подсказывала тебе рисунок, который хотела залить кровью. Живопись иглой и ножом.

Фраскита молчала, стоя перед окровавленным телом того, кто несколько минут назад был воплощением ее будущего. Квинс возмутился:

– Чего ты ждешь, почему не молишься за него, как делала, когда умерла твоя дочь? Соверши уже свое чудо! – орал он и тряс мою мать.