Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 37)

Что же касается Мартирио, та замкнулась в себе и неподвижно сидела в каменной нише рядом с большой пещерой.

Педро и Анхела незаметно подкрались к сестре. Она даже не вздрогнула, но они увидели, что она держит в руках: записную книжку, всю изрисованную красными чернилами.

– Что это? – спросил Педро.

– Я ее нашла, она моя! – резко ответила Мартирио и попыталась спрятать книжицу под юбкой.

– Покажи ее нам, а мы отведем тебя в наш лабиринт, – сказала Анхела.

– Внутри горы? Думаете, только вы туда ходили? – И сестра пожала плечами.

– Ты что, одна гуляла в подземелье? – поразился Педро.

– А где, по-твоему, я нашла эту тетрадку? Вам кажется, будто вы одни все знаете. Но вы ничего не знаете! И ничего не видите!

– Вот как? И что же такое ты видишь, чего не видим мы? – обиделась Анхела.

– Смерть. Я вижу смерть.

– Напугать нас хочешь?

– Я скоро умру, – продолжала Мартирио.

– С чего ты взяла? – удивился брат.

– Мельник мне сказал.

– Хуан говорит, что нас всех в конце концов повесят или расстреляют! – Педро сделался серьезным.

– Я никогда не умру, буду жить вечно! – объявила Анхела.

– Вот дура, помрешь, как все люди! – отрезал ее брат.

– Вы все умрете, но я – первая, – сказала Мартирио, взгляд у нее был застывший.

– Поверила старому дураку, торчащему на своем холме? Он хотел на тебя страху нагнать, только и всего! – сказала Анхела.

– Нет, совсем наоборот, он очень старался нас не пугать. Но меня он обмануть не смог. Поговорите со здешними людьми про вашего мельника! – С тем Мартирио и ушла.

– А ведь на перевале она говорила мне, что не надо им о мельнике рассказывать, – удивилась Анхела.

– Почему бы и нет? Идем! – И Педро направился к четверым раненым, которые устроились под открытым небом.

Он завязал разговор, сестра вскоре к нему присоединилась.

– Я тебя узнал, – почтительно сказал Квинс, повернувшись к Анхеле. – Ты та девочка, что пела на площади. Очень красивая была песня! Не хочешь нам что-нибудь спеть?

– И я тебя узнала. Ты был среди тех, кто отобрал у нас мешки. Не буду я для тебя петь, – отрезала девочка.

– Но Сальвадор купил у тебя эти мешки! – ответил Квинс.

– Мы не собирались их продавать! – У Анхелы аж горло перехватило от ярости.

– Мельник и вам дал бы муки, – подхватил Педро.

– Какой мельник, малыш? Там наверху только развалины ветряной мельницы. – Квинс поморщился, забинтованная спина все еще сильно болела. – Старик, который там работал, давным-давно умер… Ты помнишь, когда умер старый Хулиан? – спросил он другого раненого, по имени Луис.

– Я еще мальчишкой был, – ответил его товарищ. – Лет пятнадцать, не меньше, прошло с тех пор, как он ноги протянул.

– Да нет же, – возразил Педро, – это другой. Нашего мы точно видели живым, мы с ним разговаривали, и он трудился не покладая рук.

– Ветряная мельница здесь была только у Хулиана, это точно! – сказал Квинс. – Я помню, когда мы туда поднимались, он усаживал нас под навесом и угощал черствым, как деревяшка, хлебом, который надо было размачивать в молоке. И все же какое это райское место. И вправду хорошо было посидеть там в тенечке, после того как несколько часов туда карабкаешься.

– Нас он тоже напоил молоком от своих коз и дал три мешка муки, которые вы у нас отобрали, – все так же злобно сказала Анхела. – Если он призрак, то, должно быть, не очень-то рад, что вы их украли. Может, это он кричит под горой. Нам-то бояться нечего, к нам он относится хорошо. А вот вы – совсем другое дело.

– Хватит над нами насмехаться, малышня, – оборвал ее Пабло, из четверых анархистов пострадавший сильнее всех и натерпевшийся страху из-за подземных завываний. – Идите побегайте по лесу и не приставайте к нам со своей глупой болтовней.

– Вы бросили вашего Хулиана вполне живым на его лысой горе – вот она, правда! – сказала Анхела, и дети убежали искать Мартирио, оставив четверых взрослых в недоумении.

Фраскита проскользнула в убежище Сальвадора.

Она пришла просто так. Все молитвы уже были произнесены. Ей всего лишь хотелось посмотреть на спящего.

Глаза ее блуждали по новенькому лицу.

Что она натворила на этот раз? Что соединила, сшивая плоть? Она уже не думала бежать и не боялась ни людоеда, ни войны, ни завываний горы. Чувство, от которого она стремилась убежать, завладело ею безраздельно.

Совершенно ясно, что она останется рядом с этим лицом. Все изменилось, запуталось.

Она не могла больше себя обманывать, теперь она умела распознавать в себе влечение. Конечно, желание завершить дело, узнать, что произойдет со сшитым лицом, казалось ей достаточным поводом, чтобы остаться. Но ей хотелось, чтобы руки этого человека обняли ее и не отпускали. Она, несомненно, любила незнакомца, отчасти созданного ею. А поскольку бежать она уже не могла, потому что на дорогах ее детям куда опаснее, чем в этих страшных пещерах, она останется, и, может быть, он однажды посмотрит на нее. Она хотела прочитать свою судьбу на сшитых губах этого вросшего в революцию человека. Того, кто заплатил ей за муку, за мешки, которые мог попросту забрать, не думая о том, что с ней станет, не взглянув на ее детей. Ссыльный, такой же изгнанник, как она сама, но нашедший себя в сражениях. Ей хотелось бы надолго остаться в маленьком гроте, дождаться, чтобы синий глаз приоткрылся и посмотрел на нее. На кого она похожа в заляпанном кровью и грязью подвенечном платье?

Она еще ближе придвинулась к истерзанной плоти, чтобы почувствовать ее тепло своей кожей, влажными губами. Осторожно подула на раны, затем провела рукой по кудрям каталонца и легонько поцеловала его опухшие губы. Он быстрым движением схватил ее за руку, не открывая глаза.

Фраскита так изумилась, что едва услышала стон, долетевший из глубины маленькой пещеры.

Мартирио не умела читать, но без конца листала записную книжку врачевателя. Вела пальцем по длинным извилистым красным линиям. Там были изображения людей без кожи, вывернутые наизнанку тела, выставляющие напоказ свои таинственные внутренности. Анхела и Педро несколько раз в тот день пытались стащить у нее записную книжку, но у них ничего не вышло. Мартирио была начеку, так что они сдались и стали упрашивать показать им, что в этой книжке. Показать она не захотела, но всю историю в конце концов им рассказала.

В первую ночь, когда Бланка уложила их спать, а мама зашивала лицо каталонца, монотонно рассказывала Мартирио, ей приснился мельник. Он неподвижно стоял в пещере перед белой фреской Педро и указывал на вход в подземелье.

Потом она ползла без фонаря в непроглядной темени своего сна следом за странным провожатым с меловым лицом. Она долго двигалась вслепую, раздумывая над тем, когда же закончится этот странный сон, – до тех пор, пока в продуваемой ветром тьме не почувствовала, как ледяные пальцы сунули ей в руку что-то – эту записную книжку.

Это прикосновение ее и разбудило. Она уже не лежала в пещере вместе со всей семьей, а и в самом деле стояла в холодном мраке, сжимая в правой руке маленькую книжечку. Значит, она действительно ходила в темноте, как лунатик!

Ощупав стены, девочка прикинула, насколько узок проход, в котором она оказалась, и безо всякой паники отыскала в ледяной черноте обратный путь. Улеглась на подстилку, спрятала книжечку под юбку и уснула.

Наутро она была уверена, что ничего такого не было, что ей все приснилось. Что это один из ночных кошмаров, которые обычны у детей, а иногда снятся и взрослым – когда разум над нами подшучивает, заставляя поверить, будто мы проснулись, чтобы напугать еще больше. И когда мы успокаиваемся и думаем, что вырвались из кошмара, и нам кажется, что мы открыли глаза в реальном мире, то с ужасом обнаруживаем, что чудовище или какое-нибудь видение по-прежнему перед нами, словно оно вышло из сна, словно наши мысли его материализовали.

Но когда Мартирио встала, что-то выпало у нее из-под юбки. Маленькая книжечка в кожаной обложке, кое-где запачканная красным.

И тогда она поняла, что мельник действительно приходил за ней. Пещера улыбалась ей – такой же пустой и доброжелательной улыбкой, что и призрачный мельник.

Проход в глубине пещеры был на месте – ледяной, продуваемый ветром.

После того как младшая сестра закончила свой рассказ, Анхела и Педро, немного помолчав, расхохотались. Умеет же эта Мартирио сказки сочинять!

Мануэль, как и обещал, привел обратно Бланку и Клару, когда солнце посылало последние косые лучи и камни отбрасывали длинные тени. Он не стал задерживаться, его ждал Хуан. Но они условились, что завтра на рассвете он вернется за повитухой.

Цыганка с нежностью смотрела ему вслед. Бедный мальчик, как он устал, такие круги под глазами.

Она вернулась потрясенная тем, что видела внизу. Рассказала, как деревенские искали виноватых, как остатки доверия к анархистам понемногу растворялись, как все валили друг на друга вину за это крестьянское восстание.

Эухенио, внимательно слушавший рассказ матери, пошел следом за ней к источнику. Темнело, близилась ночь. Они были одни, и врачеватель, воспользовавшись этим, завел одну из тех тирад, которые так ловко у него получались.

– Так бывает во всех войнах, человеческая мерзость мало-помалу поднимает голову, все на всех доносят, запах смерти становится привычным, люди готовы на любые унижения, лишь бы выжить. Обрываются связи между близкими. Умирающий у нас на глазах ребенок – не наш, так с чего мы станем отдавать ему то, что нужно и нашим детям? Лучше пусть умирают чужие дети, пусть умирают дети у соседа, у друга, у сестры. Имеет значение только наш самый ближний круг, и он сжимается до тех пор, пока (для одних с воем, для других без единой слезинки) этот круг, этот последний бастион человечности не рухнет, побежденный инстинктом выживания. И тогда доносят на родителей, продают детей и друзей, потому что все эти связи причиняют лишь боль. Я сейчас говорю не о воле к жизни, а о том мощном всплеске, который принуждает нас жить. Как некоторым удается сопротивляться? Где они берут силы, чтобы бороться со своим инстинктом? Вот в чем вопрос! Трусость, подлость, мерзость, убийства, резня меня не удивляют. Меня поражают те всплески героизма, когда в творящемся хаосе человек, существо столь несовершенное, позволяет победить сочувствию и любви. Может ли такой поступок не быть обдуманным? Это ведь риск, самопожертвование – в момент, когда вокруг сплошь смерть и погибель, когда особенно остро осознаешь свою уязвимость, нелепость своего существования, в момент, когда ты уверен, что умрешь и ты, умрут и те, кого ты любишь, – умрут от голода или пыток, если мы отдадим ту малость хлеба, какая у нас осталась, тому, кто умирает у нас на глазах, или приютим того, кого все называют предателем, врагом, неужели такое самопожертвование – всего лишь прихоть? Как ты думаешь, матушка, способен ли я на благородный поступок? Смогу ли подвергнуть себя опасности не ради искупления, а лишь ради незнакомца? Бесполезный поступок ради того, чтобы почувствовать себя выше других? – нет, я не об этом. Такое-то возможно. Но я рад был бы покинуть этот абсурдный мир, совершив необдуманную и героическую выходку. В конце концов, почему бы тому, кто в мирное время был чудовищем, не сделаться героем революции?