Кароль Мартинез – Сшитое сердце (страница 27)

– Его сильно пощипал противник, а остальные перья повыдергивала моя жена, чтобы его зашить.

– Она его зашила? Где же швы? Я не вижу шрамов.

– А это у моей жены такой дар! До сих пор она бралась только за ткани, но вот уже второй раз спасает моего петуха. У него все кишки были наружу, и его так глубоко порезали! Вот здесь еще виден шрамик. Смотрите! Почти ничего не осталось. А тогда глядеть было страшно. И он снова бегает.

– Ваша жена такая искусница! Скажите ей, чтобы зашла ко мне, меня интересует ее талант!

– А мой петух?

– Ваш петух?

– Как вам кажется, он выздоравливает? Он сможет вскоре снова биться?

– Откровенно говоря, он выглядит куда лучше, чем вы.

– Вот и прекрасно!

Хосе так обрадовался, что напрочь позабыл передать жене просьбу ученого, и Фраскита встретилась с ним лишь через несколько недель, когда примчалась с маленькой Кларой, которая у нее на глазах проглотила две сверкавших на солнце иголки, а она не успела ей помешать.

Увидев такую прелестную девочку на руках у перепуганной женщины, Эухенио немедленно отослал всех, кто был записан на утро и ждал перед домом.

Моя мать назвалась и взволнованно объяснила Эухенио, очарованному цветом лица и большими блестящими глазами ее дочери, что их к нему привело.

Опомнившись от изумления и овладев собой, он поспешил успокоить мать:

– Ничего страшного, подобные случаи очень редко приводят к осложнениям. Пока надо всего лишь дать ей оливкового масла и накормить очень густой хлебной похлебкой, чтобы протолкнуть иголки. Они могут выйти через руку, через ногу или любую другую часть тела, но это не опасно. Однако эти иголки кое о чем мне напомнили… Не жена ли вы хозяина красного петуха? Та, что штопает петухов куда искуснее, чем лучший из наших хирургов?

– Ой, любят у нас люди посудачить!

– Нет-нет, я знаю, о чем говорю! Я своими глазами видел вашу работу в день, когда ваш муж пришел ко мне на прием. Как вам удается делать такие прекрасные швы?

– Не знаю, само собой получается.

– Если вы не против, я позову вас, когда кто-нибудь порежется, чтобы посмотреть, как вы действуете.

– Сомневаюсь, что хоть кто-нибудь в деревне согласится, чтобы его зашивала Караско. От нас тут шарахаются.

– Да, я знаю… эта история с петухом… Но я могу похвалиться тем, что приобрел большое влияние на здешних людей, и мне легко будет уговорить самого злобного из ваших гонителей. Разве для вас это не лучший способ вернуть их расположение?

И, поскольку моя мать не отвечала, он улыбнулся девочке, с которой глаз не сводил во время разговора.

– Приходите снова через неделю, чтобы мы смогли проследить за движением этих иголок. А как насчет вкусного лимонада, малышка Клара?

Фраскита пересказала этот разговор Бланке, как только та пришла ее навестить.

– Не ходи к нему больше, – оборвала ее повитуха.

– Но он такой ученый, люди, которых он исцелил, только о нем и говорят

– Он великий врач, но не ходи к нему больше! Уж с дочкой точно! Лучше ему ее больше не видеть.

Они помолчали. Моя мать не понимала ни внезапной ярости подруги, ни тайны, которой та продолжала окружать Эухенио. Кем они доводились друг другу? Почему он остановился в Сантавеле? И сколько времени такой человек может оставаться среди них, вдали от всего? Ведь он, по его словам, лечил правителей!

Угадывая любопытство Фраскиты, Бланка поделилась с ней своим желанием уехать.

– Рано или поздно мне надо было решиться снова тронуться в путь, – объяснила она. – Я уже много лет живу среди вас. Роса Капилья сумеет меня заменить, я почти всему ее научила, она способная, а если женщины позволят, ты будешь ей помогать, когда потребуется.

– Ты не можешь уйти теперь, когда у нас столько беременных.

– Многие разродятся со дня на день. Я подожду, пока волна немного схлынет. В ближайшие несколько ночей, похоже, поспать мне не дадут. А ты постарайся никуда не отпускать детей.

– Но чего ты боишься?

– Людоедов. Я боюсь людоедов! Сердце не позволяет мне сказать тебе больше. Мы видим, как растут наши дети, но никогда не видим, как они стареют. Так заведено. Скажи-ка, а то ты все только расспрашиваешь, как вышло, что ты снова зашила этого проклятого петуха? Анхела утверждает, что он никогда не победит, однако Хосе готовит его к третьему бою, а ты молча терпишь, что твои дети теперь вынуждены пасти чужой скот! Что еще вы должны потерять?

Это замечание положило конец расспросам Фраскиты, и она заговорила о другом.

После этого в течение двух недель деревенские женщины рожали одна за другой, и вот тогда-то и пропал первый ребенок. Все жители несколько дней подряд напрасно искали милого малыша, пятилетнего Сантьяго. На этот раз молитвы Фраскиты не помогли – мальчик не заблудился, а Бланка потихоньку ушла сразу после его исчезновения, так что некоторые грешили на нее. Но вскоре с холмов не вернулась девочка, и тогда повитуху перестали обвинять в чем-либо, кроме того, что она, ни слова не сказав, покинула их в начале лета.

Маленький Сантьяго вполне мог заплутать, пораниться и умереть вдали от деревни, и его тело вполне могли не найти. Но как можно верить в несчастный случай, когда пропали уже двое?

Фраскита помнила слова повивальной бабки. Та сказала, что боится людоедов, и посоветовала никуда не отпускать детей и больше не приводить к Эухенио Клару, эту прелестную девочку, с которой ученый глаз не сводил в тот день, когда она у него побывала. Фраскита запретила двоим младшим уходить со двора и потребовала, чтобы Хосе приделал щеколду так высоко, чтобы Клара не могла открыть входную дверь.

– Эту дверь надо держать закрытой! – вот уже месяц кричала она, уходя на холмы пасти скот Эредиа вместо Анхелы и Педро.

После исчезновения второго ребенка не она одна стала оберегать детей, и мало кто из ребятни болтался без присмотра. Маленьких пастухов сменили взрослые, и каждый следил за соседом.

Фраскита не пыталась говорить с деревенскими, но пошла исповедоваться и из-за деревянной решетки повторила падре то, что сказала ей Бланка перед уходом.

– Обвинять человека в преступлении – это серьезно. Конечно, до появления этого ученого дети не пропадали, но умирали они чаще. Он исцеляет от многих скорбей, и деревня на него молится. Вот уже несколько дней каждый находит виновного и приходит рассказать мне об этом. Чтобы ты знала, твоего мужа называют чаще всего. Мне едва удается успокоить их.

– Но Хосе из дома не выходит, он даже петуха перестал выпускать с тех пор, как дети стали кидаться в него камнями!

– О том и речь. Пропавший маленький Сантьяго был из тех, кто бросался камнями.

Фраскита умолкла. Она знала, что муж невиновен, и знала, насколько живуча злоба деревенских.

– Не обвиняй никого, и особенно Эухенио, – снова заговорил священник. – Деревня, желая сохранить своего врача и стараясь его защитить, способна расправиться с твоим мужем. Кроме того, этот человек сказал мне, что скоро уедет. Приглядывайте за детьми, а я присмотрю за ним. Больше ни в чем не хочешь мне исповедаться?

– Нет, ни в чем.

– Ничего плохого не делала, никаких плохих мыслей?

– Ничего, кроме любви.

– Иногда и сама любовь может быть преступной. Если больше ни один ребенок не пропадет и если Хосе оставит в покое свою птицу и вернется к работе в кузнице, через несколько месяцев злоба пройдет. Я так молюсь об этих бедных крошках.

Священник сдержал слово и ходил по пятам за ученым, ссылаясь на внезапно пробудившийся интерес к науке, – впрочем, интерес был непритворным.

Через неделю Эухенио, которому, должно быть, наскучили вопросы падре, распрощался с маленькой безутешной общиной и пустил своего коня по следу Бланки.

Больше тем летом дети не пропадали, и люди смогли сосредоточиться на жатве.

Третий бой

Когда в начале сентября Хосе шел через деревню, держа под мышкой своего петуха с зажившими ранами, все поняли, что он направляется к новому жилищу Эредиа и что ничего хорошего им это не сулит. Женщины, когда он проходил мимо, сзывали игравших в проулках детей, и двери захлопывались.

В глубине души деревенские знали, что Хосе вовсе не людоед, которого они себе навоображали, и многие даже начинали задумываться, не слишком ли пичкал детей лимонадом добрый новый доктор, преспокойно бросивший деревенских жителей с их ревматизмами и ранами. Но бывший колесник просто помешан на своем петухе! Никто не понимал, зачем посвящать свою жизнь этому вечному пернатому неудачнику. А главное – каждый, не переставая упрекать себя за то, что дважды попался на красный клюв, опасался вновь увлечься мечтой.

Может, третий бой и состоится, но Сантавела не желала о нем слышать.

Хосе, если ему угодно, может губить себя, может не возвращаться к работе в уже не принадлежащей ему кузнице, может ставить на кон собственную жизнь или жизнь своих близких – никто и пытаться не станет его отговаривать. Впрочем, падре попытался, но без толку – пропал человек. Пока его жена, эта ведьма, будет упорно спасать проклятую тварь, эта тварь будет владеть разумом мужа.

Что же касается Эредиа – тот благодаря человеку, помешанному на красном петухе, стал своим в деревне и отныне гарцевал верхом по ее улочкам с таким видом, будто ему принадлежала каждая пядь земли. Ему уже недостаточно было холмов и даже отобранных у братьев полей и виноградников, он что ни день навязывал свое присутствие деревенским, и надо было несколько раз на дню приветствовать его, уступать дорогу тени его коня и сливаться со стеной, когда он проезжал мимо.