Кармен Мола – Зверь (страница 8)

– Я думаю, мама умерла. – Клара прижала ухо к груди матери, потрогала ее щеки, коснулась губ, чтобы уловить дыхание, а потом взяла ее руки в свои.

– Запах еды оживит ее. Вот увидишь.

Лусия помешала рагу, втянула носом аромат. Поднимавшийся от горшка пар словно растопил ее сердце, и по щекам побежали два ручейка. Она смахнула их тыльной стороной ладони. Нельзя, чтобы сестра видела ее слезы, нужно быть сильной. Но Клара и не могла ее видеть: она лежала съежившись, положив голову на плечо матери, вжавшись в нее, – прощалась.

– Говорят, запах вкусной еды помогает умершим вознестись на небо. – Лусия справилась со слезами, и ее голос прозвучал твердо.

– Кто говорит?

– Малявка Рамон.

– Он-то откуда знает?

– Он знает. Цыгане много знают про смерть. Душа не выходит из тела, если вокруг воняет какой-нибудь дрянью или крысами. А если запах хороший, то выходит.

Клара несколько секунд молчала; слышно было только, как трещит огонь и булькает бульон. Девочка словно обдумывала услышанное. Наконец она села и взглянула на сестру сквозь дрожащую пелену пара. Ей показалось, что в глазах Лусии она заметила влажный блеск.

– Тогда давай подвинем ее поближе к очагу.

Подняв тело матери под мышки, они подтянули его ближе к еде, усадили ее, как тряпичную куклу, поддерживая с обеих сторон. Лусия приподняла ей голову, чтобы вкусный аромат быстрее достигал ноздрей. Украдкой она следила за выражением лица сестры.

– Лусия, а куда девается душа, когда выходит из тела?

– Летит на небо и превращается в птицу. Вот и мама превратится в яркую птицу, крошечную, но такую красивую, что все, кто увидит ее полет, повалятся наземь от изумления. Она всегда будет летать над нами, но мы не сможем ее увидеть, потому что нас будет слепить солнце. Но она будет тут. Будет порхать на своих маленьких крылышках.

Клара улыбнулась и выглянула из пещеры, чтобы посмотреть на небо, на узоры облаков, к которым возносились запах рагу и душа Кандиды, готовая превратиться в яркую птичку. Лусия знала, что ей удалось немного унять боль Клары, но также она знала, что завтра наступит новый день. Горе со временем утихнет, но не голод. Пятнадцать реалов уйдут на оплату клочка песчаной почвы на Сан-Николас, ближайшем к Пеньюэласу кладбище. А на что они будут жить потом?

7

Когда-то давно фантасмагорией называли искусство вступать в контакт с мертвецами. Постепенно этим словом стали называть страшные зрелища с использованием волшебного фонаря. На театральный задник проецировались жуткие изображения скелетов, демонов и привидений. Но настоящий расцвет жанра фантасмагории наступил, когда подобные представления стали достаточно интригующими и романтичными, чтобы прийтись по вкусу дамам. Фантасмагорические представления стали популярны в Мадриде в эпоху французского господства; чтобы посмотреть на призрачные картины, зрители собирались в театрах на улицах Виктория и Фуэнкарраль. Однако представления давали в темноте, это вызвало недовольство Церкви, и они прекратились. После того как Трибунал инквизиции был упразднен, мадридцы почувствовали себя свободнее и фантасмагории успешно возобновились на улице Кабальеро-де-Грасиа. Возможно, теперь им опять грозило закрытие (и не только им), но уже по причине холеры.

Мадридский театр фантасмагорий обзавелся собакой, снискавшей у зрителей чрезвычайную популярность. Она умела отвечать на простые вопросы, кивая, если ответ был положительный, и колотя хвостом по сцене, если отрицательный. Америку открыл Колумб? Земля круглая? Но гвоздем программы была та часть, когда на сцену выходили добровольцы, готовые выслушать предсказания собаки об их судьбе: «Вступлю ли я в этом году в брак? Преуспею ли в делах?» С момента открытия театра Доносо Гуаль стал его рьяным поклонником и редкий вечер проводил вне его стен. На сей раз Доносо появился здесь в компании Диего Руиса, который использовал такие встречи, чтобы получить от бывшего полицейского информацию.

– Золотой значок в глотке мертвеца?

– Два скрещенных молота.

– Это какая-то абракадабра, Диего. У тебя в голове больше фантасмагорий, чем в этом театре.

– Ты ничего об этом не слышал от других полицейских?

– Моя задача – охранять ворота Мадрида. Где же я могу что-то услышать?

– Ну, может, кто-то из бывших коллег что-нибудь сболтнет. Держи меня в курсе.

– Если бы кто-то нашел на трупе золотую эмблему, то непременно присвоил бы ее и продал, уж не сомневайся. Я именно так и поступил бы.

Загадка не давала Диего покоя. Четыре девочки, найденные убитыми и растерзанными, пропали задолго до того, как их трупы оказались на улице, причем всякий раз останки были недавними. Это, а еще ссадины, которые доктор Альбан и сам Диего видели на запястье Берты, означали, что кто-то неделями держал девочек в плену, прежде чем убить. Но зачем?

– Не знаю, Диего, ведь это животное, медведь… Ты знаешь, почему медведи делают то или другое? Я, например, не знаю.

– Да забудь ты эти басни. Их убивает такой же человек, как мы с тобой.

– Значит, не нужно быть гением, чтобы догадаться, что он с ними делает все это время… Ты разве сам не понимаешь, почему версия с медведем лучше? Каким же выродком надо быть, чтобы так растерзать ребенка!

– Зверем.

Девочки, которых держат в плену неделями. Девочки, до которых нет дела никому, кроме этого изверга. Он пользуется ими, пока не надоест, а потом разрывает на куски, разбрасывает, как фрагменты мозаики, словно хочет стереть то, чему они стали свидетелями. Как бы ужасно это ни звучало, других версий у Диего не было.

От раздумий его отвлек женский смех. Женщина стояла перед ученой собакой не одна, а с кавалером – расфранченным господином в сюртуке, лаковых ботинках и белом шейном платке. Диего и раньше встречал здесь этого, как говорят в Лондоне, денди, кудрявого и светловолосого. Звали его, кажется, Амбросэ. Денди спросил собаку, изменяла ли его спутница супругу, и собака бешено затрясла головой в знак подтверждения. Диего не слышал ни раскатистого хохота Амбросэ, ни аплодисментов зрителей. Театр как будто опустел, и в установившейся тишине его уши способны были различать только голос дамы, ее кристально-чистый смех.

– Кто эта сеньора?

– Ана Кастелар, жена министра, герцога Альтольяно.

Диего был очарован дамой, и это не укрылось от его друга.

– Не вздумай впутаться в историю. Ты меня слышишь? – требовательно произнес Доносо.

– По мнению собаки, голова министра уже не раз была увенчана рогами. Что ему до того, если случится еще раз?

Ане Кастелар еще не было тридцати, но она уже приближалась к этому возрасту. Кареглазая брюнетка с яркими губами и белоснежными зубами, высокая, стройная, элегантно одетая, Ана выглядела удивительно гармонично.

– У нее уже есть кавалер. Если она и собирается изменить мужу, то точно не с тобой.

– Возражаю! Бьюсь об заклад, что ее лощеного кавалера скорее заинтересуешь ты.

Взяв Ану Кастелар под руку и нашептывая ей что-то на ухо, Амбросэ увел ее со сцены. Их место заняли другие желающие задать собаке вопросы. В толпе праздных зевак взгляды Аны и Диего встретились, женщина мгновенно отвела глаза, но позже Диего заметил, как она несколько раз посматривала на него украдкой, и по ее лицу было видно, что нашептывания кавалера ей уже не интересны. Романтическая, безрассудная птица, обитавшая в душе Диего, бодро расправила крылья. Как только Амбросэ наконец оставил даму в покое, Диего решительно подошел к ней:

– Ана Кастелар?

– С кем имею честь говорить?

– Диего Руис, репортер из «Эко дель комерсио». Мне хотелось бы взять у вас интервью о жизни королевского двора.

– О королевском дворе вам следует расспросить моего мужа.

– Но меня не интересует ваш муж. Меня интересуете вы.

Ана одарила его презрительным взглядом, притворившись, что оскорблена его наглостью. Но Диего было не обмануть такими уловками; он знал: она вот-вот угодит в расставленные им сети.

– Сожалею, но сейчас я вынужден откланяться. Меня ждут в другом месте, – произнес он.

– В таком случае…

Репортер простился с ней подчеркнуто вежливым, глубоким поклоном истинного кабальеро. К другу он вернулся сияющий и довольный, словно попытка познакомиться увенчалась успехом. Он незаметно оглянулся и заметил, что к Ане вновь подошел Амбросэ, схватил ее под руку и увлек к выходу, пичкая по дороге бог весть какими сплетнями. Принужденная улыбка Аны позволяла предположить, что она все еще думает о коротком разговоре с репортером.

– Ты наживешь себе неприятностей, Диего, – предупредил Доносо.

– Успокойся, приятель. Ничего такого я не сделал!

– Я слышал это уже тысячу раз, и это всегда оказывалось не так.

Доносо уже давно – с тех пор как его бросила жена и он убил на дуэли ее любовника – утратил интерес ко всякой романтике. Он с удовольствием мог составить приятелю компанию: они ходили в театр, в кафешантан, в таверну, а время от времени, когда природа требовала свое, звал Диего с собой в один известный дом на улице Баркильо. Поговаривали, что там можно найти самых красивых женщин Мадрида – кубинских креолок. Когда у Доносо водились деньги, он даже посещал дом Хосефы Львицы на улице Клавель. Но ни о каких интрижках не желал и слышать. Диего же по таким заведениям был не ходок: его настолько увлекало искусство ухаживания – пусть иной раз это и приводило к неприятностям, – что он наотрез отказывался покупать услуги продажных женщин.