Кармен Мола – Зверь (страница 10)
Два дня назад они похоронили маму, и с тех пор сестра только и делала, что плакала. Как испуганный зверек, она затаилась в глубине пещеры. Там Лусия оставляла ее по утрам, там же находила вечером, когда возвращалась после скитаний по городу. Необходимо было вытащить Клару из пропасти, в которую та угодила. Лусия хотела дать сестре жизнь более достойную, чем их теперешнее существование.
Телега остановилась, и Лусия выпрыгнула – дальше предстояло идти пешком. Она спустилась по улице Бола и свернула направо в узкий переулок. Ей казалось, это хороший способ остаться незамеченной, но она ошиблась: переулок заканчивался тупиком, глухим забором, на котором сохли белые рубашки и синие штаны. Она повернула обратно, чтобы выйти на улицу, и тут дорогу ей преградил великан. Бежать было некуда. Лусия отступила, ища глазами хоть какое-нибудь оконце, в которое можно было бы юркнуть, дверцу угольного склада, спасительную трубу…
– Где вещи, которые ты украла? Перстень…
Голос звучал мрачно и будто доносился из глубокой бочки, ему словно вторило эхо.
– У меня нет перстня, – дрожащим голосом ответила Лусия.
Великан вытащил из-за голенища огромный нож с сияющим лезвием.
– Отвечай, или убью!
Лусия знала, что это не пустая угроза. Великан глазом не моргнув зарежет ее в этом переулке.
– При мне ничего нет, все осталось дома.
– Где ты живешь?
Вот этого она точно не могла ему сказать. Не могла привести великана в пещеру, где пряталась Клара.
– На Пеньюэлас. В четвертом доме.
Решение пришло ей в голову мгновенно: дать правильный, но не существующий адрес. Пеньюэласа больше нет, бараки сожжены, улица, которая прежде была главной артерией квартала, превратилась в огромный шрам, уродующий землю.
– Врешь.
Великан надвигался на Лусию, и девочка поняла, что ей пришел конец. Последняя ее мысль была о Кларе: без нее сестра пропадет. Сверкнуло лезвие ножа, она зажмурилась и подняла подбородок, чтобы облегчить убийце задачу. Но вдруг раздался придушенный хрип, и Лусия снова открыла глаза. Шею верзилы плотно обвила пеньковая веревка, и он обеими руками пытался ослабить петлю. Это была одна из бельевых веревок, протянутых через весь переулок. Элой воспользовался ею как удавкой.
– Беги!
Лусия не узнала голос приятеля, отлично осознававшего, в какую передрягу они попали: от страха он сорвался на фальцет. Позади ржавой клетки со сломанными перекладинами и кучей перьев внутри Лусия заметила крепкую палку. Она схватила ее и нанесла удар великану.
– Вот теперь точно драпаем! – крикнул Элой. – Дуй во всю прыть!
Оба так и сделали, не теряя драгоценных секунд, которые понадобились верзиле, чтобы оправиться от удара и понять, что произошло. Элой бегал гораздо быстрее, и Лусия вскоре потеряла его из виду. Она мчалась не оборачиваясь, на пределе возможностей целых двадцать минут, и остановилась, совершенно обессиленная, только когда почувствовала, что ее сейчас вывернет наизнанку. Великана нигде не было видно, но она все равно не чувствовала себя в безопасности. Неужели отныне ей придется жить вот так? Бегать, прятаться от этого человека? Она понимала, что ее участь решена: вернув перстень, она ничего не исправит. По улицам Мадрида все равно будет бродить великан, который не успокоится, пока не убьет ее. Единственное, что оставалось, – забрать сестру и бежать из проклятого города. Но в такую авантюру нельзя пускаться с пустыми карманами. Нужны деньги. Если она сумеет заработать достаточно, то обеспечит будущее и себе и Кларе. Будущее, в котором обе смогут спокойно спать по ночам.
На ступеньках дома на улице Клавель сидела веснушчатая кудрявая девочка с тряпичной куклой в руках. Назвав свое имя, Лусия узнала, что девочку зовут Хуана.
– Это дом Львицы?
– Она в такое время спит, – объявила девочка, усаживая куклу рядом с собой и изображая подготовку к чаепитию.
– Уже полдень.
– Львица, мама и другие женщины работают по ночам. Ты будешь работать с ними?
– Не знаю.
– Они говорят, что мне нельзя работать, пока не исполнится четырнадцать лет. А в четырнадцать я тоже проведу ночь с ними и с клиентами…
– Сколько тебе сейчас?
– Одиннадцать.
– Моей сестре Кларе тоже. А когда они просыпаются?
– Придется подождать еще пару часов. Если разбудить раньше, они злятся… Хочешь поиграть? Ее зовут Селеста. – Двигая ручками тряпичной куклы, Хуана продолжила тоненьким голоском: – Ты очень красивая, Лусия, мне нравятся твои рыжие волосы. Можно их потрогать?
– Конечно, Селеста.
Хуана поднесла куклу к волосам Лусии. Тряпичная рука пробежала по ним до самых плеч и забралась в вырез платья. Хуана продолжала поддельным голосом Селесты:
– Чтобы мужчины тебя захотели, дорогуша, выставляй напоказ побольше. Монашек все уже навидались.
Кукла нырнула головой между грудями Лусии, и Хуана захохотала. Лусия попыталась скрыть смущение: если она собирается работать в борделе, нужно учиться решительности.
9
Направляясь в лазарет монастыря Нуэстра-Сеньора-де-Вальверде и уже почти добравшись до села Фуэнкарраль, Диего был вынужден посторониться и уступить дорогу солдатам, охранявшим повозку, в которой везли восемь человек, больных холерой, которых во время вечернего обхода обнаружил городской патруль. Один из больных кричал:
– Нас везут убивать!
Прохожие отворачивались: никто не хотел за них вступаться, ни у кого не было желания рисковать жизнью, помогая изгоям. Охрана была обязана не допускать контакта заболевших со здоровыми и увезти их как можно дальше от густонаселенных районов. Их везли в лазарет на лечение и следили, чтобы по пути они никого не заразили, но все знали: выбраться оттуда будет очень трудно, почти невозможно. Наверное, этот несчастный прав: больных там не столько лечили, сколько приближали их смерть. Врачи в лазарете получали хорошее жалованье, сорок реалов в день, но они подвергались и самой большой опасности. К тому же Санитарный комитет то и дело объявлял карантин, и врачи долгие часы, а то и дни проводили взаперти. Именно этого Диего Руис боялся больше всего: что, войдя в монастырь, он уже не сможет из него выйти.
Диего постучал в ворота и, ожидая, пока ему откроют, почти пожалел о своем поступке. Не пойти ли обратно по Французской дороге в здание газеты на улице Хакометресо – вернуться к обычной жизни, забыть о Звере, Берте, Хенаро… Лучше бы он написал статью, которую заказал Морентин: о мародерстве в домах погибших от холеры.
– Кто там?
Стражник открыл ворота. Рот и нос у него были прикрыты замусоленным белым платком. Диего показал документ, который раздобыл Доносо Гуаль, – удостоверение умершего врача. Стражник изучил его и ушел в караулку, потом вернулся:
– Можете войти. Вот, возьмите, лицо лучше прикрыть.
Он вручил Диего такой же платок, как у него, и показал, как повязать, чтобы закрыть нос и рот.
– Один из врачей говорит, что так риск заразиться меньше, всем приказано это носить. Если увидят кого-то без платка, лишат дневного жалованья.
– И как, помогают платки?
– Я бы не сказал. Мертвецов отсюда выносят ежедневно: пациентов, врачей, санитаров… А вам что здесь нужно?
– Ищу одного пациента. Его зовут Хенаро, он из Серрильо-дель-Растро – не знаю, жив ли он еще.
– Видать, очень важная персона этот ваш Хенаро, раз вы ради него сюда явились. Боюсь, точных списков у нас нет. Придется вам самому его искать.
Диего вошел в лазарет.
Монастырь, превращенный в холерную больницу, не перестал быть монастырем. Архитектура впечатляла: сводчатые потолки, колонны с изящными капителями, витражи и старинные стрельчатые окна… Навстречу Диего попадались работники лазарета с закрытыми лицами, он расспрашивал то одного, то другого, и наконец кто-то указал ему дорогу.
– Хенаро? Это который гуано продавал?
– Он самый. Он еще жив?
– Жив, но не думаю, что долго протянет. Он в бывшей трапезной.
Трапезная представляла собой просторное, скромно обставленное помещение. Когда-то в ней, наверное, стояли длинные столы, за которыми обедали доминиканские монахи. В одном углу сохранился помост, откуда собравшимся на трапезу читали священные тексты. Сейчас трапезная была заставлена койками с умирающими больными – их было около двух десятков. Хенаро лежал в крайнем ряду, возле окна, выходившего во внутренний двор монастыря. В том углу было немного светлее, а воздух чище.
– Хенаро?
Больной был похож на мертвеца и очень слаб, но пока еще жив.
– Мы нашли вашу дочку, Берту.
– С ней все в порядке?
Он спросил с такой надеждой, что Диего замер. Все, что он собирался сказать, вылетело у него из головы.
Зачем рассказывать человеку, стоящему на пороге смерти, что его дочь найдена растерзанной? Зачем говорить о страданиях, которые ей наверняка пришлось вытерпеть за несколько недель, пока она оставалась в плену? Любопытство, репортерские амбиции, заставившие Диего выдать себя за другого, чтобы пробраться в лазарет и поговорить с отцом Берты, вдруг показались ему бессмысленными и жалкими, ему стало тошно.
– Да, с вашей дочерью все хорошо.
Холера страшно иссушила тело Хенаро, было невозможно поверить, что его сердце еще способно качать кровь, но лицо озарилось слабой улыбкой при упоминании о маленькой Берте.
– Слава богу! А то я боялся, что она попала в лапы Зверя…
В Мадриде о Звере почти никто не слышал, а вот за пределами города истории о нем были очень популярны. Диего сел рядом с Хенаро – тот коснулся его почти невесомой рукой, и журналист едва ощутил полное благодарности прикосновение. Смочив в тазике салфетку, он вытер больному лоб, пока тот рассказывал о чудесном даре своей дочери – ее прекрасном голосе.