Кармен Майкл – Танго в стране карнавала (страница 26)

— Куда им еще девать всех этих матерей, кормящих грудью их детей, этих мужчин для их фабрик, этих девушек, которые за нищенское жалованье чистят их сортиры? — риторически вопросил Фабио, когда мы как-то коснулись этой темы в разговоре. Потом он добавил: — Все эти люди, оставшись без крыши над головой, могут поднять бунт, революцию или что-то в этом роде…

Жилища, образующие фавелу, как правило, представляют собой прямоугольные коробки из необожженного красного кирпича. Крыши из ржавой жести или, на домиках поприличнее, из красной черепицы. Деревянные двери, а то и просто полотнища ткани, занавешивающие проем, — хотя, как пояснил Фабио, двери тут вообще не нужны, так как в фавеле не воруют. В фавелах своя полиция, образованная членами местных наркобанд, — и все знают, что воров, насильников и растлителей малолетних ждет свирепая расправа, вплоть до смертной казни.

Некоторые дома были покрашены в зеленый и розовый цвета мангового дерева, символа фавелы Мангейра. Честно говоря, лично мне кое-какие из них показались вполне милыми и даже уютными. Но это сугубо личное мнение, видимо, только мое — позднее Карина и Густаво пришли в неописуемый ужас при одной мысли о том, что фавелу можно счесть местом, пригодным для обитания.

— Да ведь из некоторых фавел открываются самые красивые виды на Рио-де-Жанейро! — заявила я, пожав плечам. — Из фавелы Виджигал вообще открывается круговой обзор Атлантического океана.

— Но это же трущобы, — возмущенно замотала головой Карина.

— Трущобы на берегу океана с видом на море. Завтра тут может возникнуть элитный байру.

— Никогда. Это невозможно.

— Почему?

— Просто потому что.

— Что, по-твоему, лучше — жить в вонючей высотке на задворках Копакабаны или в собственном доме у моря с лучшим в мире видом из окна?

— Там слишком опасно.

— Но если бы не было опасности?

— Тебе не понять Бразилию.

— Да, не понять.

Все потому, что у меня нет такого обостренного чутья на нищету, как у них. Это моя привилегия и роскошь, потому что я мотаюсь по миру и эти страны мне не родные.

Вверх в фавелу вела отлогая ухабистая дорога. Вход мрачно обозначали две заброшенные фактории в стиле ар-деко, с разбитыми окнами и почерневшими от граффити стенами. Вдоль недостроенной дороги выстроились прилавки с хот-догами и «супермаркеты», источающие смрад гнилых продуктов. На обочинах играли дети, ревели мотоциклы, за сидящими на них длинноногими девицами вился по ветру шлейф огненно-рыжих волос, матери смотрели мотоциклам вслед, покачивая на бедре младенцев и стряхивая малышей-ползунков, которые цеплялись за их колени. В узких закоулках, ведущих к домам, на недостроенных стенах сидели красивые, строгие молодые мужчины и женщины и провожали нас взглядами без тени улыбки. Не улыбался и Фабио, только касался полей шляпы и держал на виду свою кавакинью.

Около одного дома, полного детей, он задержался и запел. Красивые кареглазые дети босиком брызнули из окон и дверей, окружили Фабио, а одна толстушка лет пяти протолкалась в первый ряд и выкрикнула просьбу — какую песню спеть. Фабио выполнил заказ, и девчонка стала петь и танцевать, подражая девочке, сыгравшей главную роль в «Сиротке Анни».

Какие-то молодые женщины, проходя мимо, прокомментировали:

— Какая прелесть. Смотри-ка, ребята пляшут и поют.

Мы, повернувшись, заулыбались в ответ — ни дать ни взять, встреча в Африке с бедными, но радостными детьми трущобы, прямо хоть фотографируйся на память, — но тут какая-то девчушка подняла камень и запустила им в одну из женщин с криком:

— Отвали, сука старая!

Женщина ловко увернулась от камня и захихикала, как будто ждала именно такой реакции. У меня отвисла челюсть, Фабио заржал, а девчушка, обменявшись с нами ехидным взглядом, разулыбалась во весь щербатый рот.

Центральная улица так называемого burraco quente — это приблизительно переводится как «горячая дыра»: имеются в виду постоянные вооруженные стычки между полицией и местным населением — оказалась на удивление веселым местом. Старики и старухи играли в карты и пили пиво за деревянными столами под звуки самбы, что доносились из разбитых приемников. Зеленые, голубые и желтые флаги, повешенные между домами, слабо колыхались на ветру, а дети — казалось, их тут сотни — носились взад-вперед, хохоча и дергая веревки воздушных змеев. Я осознала, что здесь все же чуть менее безоблачно, чем в среднестатистической деревеньке, только преодолев самодельную баррикаду, созданную, чтобы не пропускать в фавелу полицейские автомобили, и наткнувшись на вооруженных trafi cants,[55] подпиравших стенки в обнимку со своими видавшими виды АК-47,[56] а потом на парней, открыто продающих на улице кокаин.

Фавелы Рио-де-Жанейро — укрепленные крепости, защищенные препятствиями из бетонных опор и управляемые в основном наркобандитами. Туда нельзя войти, не отчитавшись перед вооруженными патрулями у входа, несмотря на то что они как будто даже рады визиту туристов, желающих осмотреть их район. Они даже немного позируют, красуются, показывая им килограммы наркотиков в сумках и свои начищенные серебристые стволы.

Маурисио Баррето, отец Фабио, родился в burraco quente. Фабио никогда не видел ни его, ни двух его единокровных братьев, потому что все они погибли молодыми. Теперь они — просто часть статистики, несколько пунктов в данных по среднегодовому числу жертв, убиваемых полицией Рио-де-Жанейро (около 1200 человек). Но в свое время Маурисио был яркой личностью. В семидесятые годы он побывал в Илья-Гранде, островной тюрьме, где белые «политзаключенные», брошенные туда тогдашней военной диктатурой, разрабатывали планы для банды торговцев наркотиками «Команду Вермелью». Дело в том, что вместе с белыми «узниками» туда помещали и чернокожих «преступников» — в надежде, что последние довершат дело, начатое в пыточных камерах безмятежных садов Кампос Сантана.[57]

Однако все вышло по-другому. Вместо того чтобы уничтожать друг друга, две группы объединили усилия и выработали план вооруженной борьбы, опиравшийся на твердую валюту неимущих классов Латинской Америки — на белый порошок. Плевать на кустарное производство и прочую лабуду — вместо этого станем продавать кокс и травку соседским деткам из приличных семей, а на вырученные деньги финансировать свои общины: здравоохранение, образование и… ну конечно — Карнавал!

Ситуация в семидесятые годы для беднейших слоев населения была хуже некуда — переведенный на многие языки мира дневник Каролины Марии де Жезус[58] в шестидесятые стал потрясающим свидетельством, повествующим о жизни в фавелах, из которых нет исхода, о каждодневной борьбе с голодом, болезнями и полицией. Обитатели фавел занимались наркотиками, готовили армию, которая их защищала, и вооружались сами, добывая оружие у коррумпированной и низкооплачиваемой полиции.

Старый как мир трюизм, гласящий, что власть развращает, в этой ситуации перестал отражать истину. Вскоре возникновение жестокой преступной группировки, называемой «Терсейру Команду» («Третья команда») — наряду с некоторыми другими факторами, — вынудило правительство сформировать элитные ВОРЕ. Низкие зарплаты в ВОРЕ, в свою очередь, привели к появлению отрядов частной полиции. Сейчас в Рио-де-Жанейро бушует настоящая городская война, хотя никто не желает этого признавать, — прежде всего по той причине, что признание факта военных действий потребовало бы от правительства выработки какой-то идеологической позиции. Это было бы слишком, даже для среднего класса в Рио, признать, что демократическое правительство ведет войну, причем не под таким благопристойным предлогом, как, например, самооборона, или не таким важным, как защита прав человека, и даже не за нефть — тоже вещь достаточно необходимая, — они просто воюют с бедняками. Черные, бедные и бездомные — вот три исчадия зла в Рио-де-Жанейро.

У Фабио нет фотографии отца, но всякий раз, приходя в burraco quente, он расспрашивает о нем стариков. Иногда находит тех, кто его еще помнит, и они рассказывают всякие истории, а Фабио заталкивает их в свою упрямую память и бережно хранит рядом со старыми карнавальными барабанами и прочим утилем, а потом они нет-нет да сверкнут ослепительно, словно крохотные подлинные алмазы.

В тот день мы начали поиски в баре burraco quente. Мы встретили там двух форменных алкоголиков, которые утверждали, что помнят его. Даже если бы я не была уверена, действительно ли Маурисио приходился Фабио отцом, достаточно было бы посмотреть, как старшина ассоциации местных жителей, явно наделенный незаурядными актерскими способностями, изображает Маурисио Баррето, чтобы отбросить всякие сомнения. У меня на глазах возник другой человек, и он был мне странно, пугающе знаком: вот он сутулится, как бы стесняясь высокого роста, вот, смешливо щурясь, озорно поглядывает на окружающих, вот заразительно хохочет — все это мне было знакомо до мелочей.

После глубокого знакомства с воспоминаниями о Маурисио я предложила продолжить путь наверх, к Вила Мизериа, самой бедной части фавелы. Но Фабио воспротивился и потянул меня вниз, к подножию холма.

— Там дом Картолы, — пояснил он с ободряющей улыбкой.

Может, я и собиралась понять что-то про нищету, но у Фабио относительно меня были другие намерения — добиться, чтобы я поняла самбу. Сам бедный, он меньше, чем я, интересовался бедностью, зато неутомимо отыскивал все новые возможности посвятить каждый свой день изучению самбы и просто удовольствию от встречи с ней.