Кармен Майкл – Танго в стране карнавала (страница 25)

Это место первым стали называть фавелой, сказал мне Фабио, вытягивая шею, чтобы рассмотреть из своего окна северное крыло. Провиденсиа была основана солдатами, возвращающимися после войны Канудос, кровопролития на северо-востоке Бразилии в 1897 году, когда правительство федеральной республики уничтожило более 25 тысяч человек, основавших религиозное поселение, потому что боялось «бунта фанатиков» (Фавелла — имя холма, у подножия которого располагалось поселение оборванцев). Бразильцев не назовешь воинственной нацией, но то была война поистине библейских масштабов. По одну сторону — армия едва оперившейся и пока непрочной Бразильской республики, по другую — мятежник, получивший прозвище Антониу Проповедник, и преданные ему последователи, вооруженные серпами крестьяне.

Антониу был настоящим фанатиком нового мира, скитался по бразильским пустыням sertãos, питался саранчой и корой и пророчествовал об Апокалипсисе или делал, например, такие поразительные предсказания: «В 1898 году будет очень много шляп, но мало голов». Он был сумасшедшим, он был голодным, и очень скоро вокруг него стали собираться другие такие же голодные и сумасшедшие люди. И по сей день фальшивым проповедникам в Бразилии удается сколачивать миллионы, обводя вокруг пальца людей, у которых ничего нет, — образованные бразильцы только диву даются, не в силах понять, как и почему это происходит. В отношении последователей Антониу, по крайней мере, понятно: тирании они предпочли безумие. После отмены рабства в 1888 году страну наводнили претенденты, которым некуда было деваться, кроме как к нему.

Когда солдаты вернулись в Рио, желая получить дома, награды и славу, которые им сулили за участие в бойне, правительство — весьма предсказуемо — обещание не сдержало. Вот тогда-то все и началось. Бразильские землевладельцы, жившие в центральном Рио, пришли в негодование из-за солдат, начавших строить себе лачуги на склонах холмов, практически у них над головами. В газетах тех лет велись дебаты по этому поводу, в архивах сохранились статьи, в которых предлагались разные способы избавиться от неприятного соседства. Но в этих статьях ни разу не была высказана простая мысль о том, чтобы построить приемлемое и достойное альтернативное жилье, поэтому фавела Провиденсиа так и осталась на своем месте. И в самом деле, сдвинуть ее с места, кажется, невозможно — не помогают ни предложения правительства «переместить» людей на засушливые, не имеющие выхода к морю земли на северо-западе Рио, ни регулярные полицейские облавы, ни даже бесконечные оползни, уже унесшие в общей сложности половину всех домов этого байру.

Мы миновали безлюдные цементные трибуны Самбадрома, знаменитой улицы, с которой каждый год в феврале стартует карнавальное шествие. Позади виднелись фавелы Фалете, Фогетейру и Празереш, они прилепились к холмам всех оттенков терракотового, красного и коричневого — в Бразилии это цвета земли и нищеты. Единственным исключением была странная белая полоска за Самбадромом, фавела Короа, в которой жители Санта-Терезы по выходным приобретают кокаин. Власти выдали жителям этой фавелы несколько тысяч галлонов белил, чтобы нищета не так бросалась в глаза, когда камеры показывают карнавал, — теперь их лачуги выделялись, как белая прореха на расползшейся ржавой кляксе.

Высоко на холме слева я увидела белоснежные готические шпили Шато Идеал, где Густаво в праздности проводил время у бассейна. Отсюда замок казался маяком, воздвигнутым на возвышении из многих миль ржаво-красных волн фавел.

В этот момент Авенида Президенте Варгас рассыпалась на несколько отдельных дорог. Наша часть превратилась в грубо гудронированое шоссе, а окрестные улицы все больше походили на трущобные кварталы северного Рио. Справа от нас появились угольно-серые железнодорожные пути. Граффити на стенах от одной железнодорожной станции к другой становились все мрачнее и агрессивнее. Снова и снова появлялся значок КВ — «Команду Вермелью», одной из крупных преступных группировок, занимающихся наркоторговлей. Раскидистые оити, которые тянутся вдоль улиц южного Рио, исчезли, зато на каждом шагу теперь встречались устрашающе-агрессивного вида полицейские посты. Слева от нас бесшумно проехал черный «рэнджровер», украшенный огромным серебристым черепом и скрещенными костями. Я успела разглядеть полицейских в черной форме, вооруженных пулеметами. На всех были солнцезащитные очки-авиаторы и черные футболки в обтяжку. «УПОВАЕМ НА БОГА», — было написано на заднем стекле. Я вопросительно обернулась к Фабио.

— БОПЕ,[53] — шепнул он.

— Кто они такие? — спросила я.

— Эскадроны смерти, — ответил он снова шепотом.

— Да ладно тебе, какие еще эскадроны смерти? — засомневалась я.

— Ты что, сама не понимаешь, что такое эскадрон смерти? — сухо спросил Фабио.

— Самосуд?

Но Фабио промолчал. Вместо ответа он начал напевать песнь о приезде в Мангейру: «Прибыли, Мангейра, о-о, вот и Мангейра!», — другие пассажиры смотрели на него и улыбались.

Мы вышли из автобуса около Государственного университета Рио-де-Жанейро, здания в советском стиле, охраняемого гражданской полицией, и отправились в фавелу. Бразильский флаг, украшенный позитивистским и идеалистическим девизом «Порядок и прогресс», безжизненно обмяк от полуденной, как в духовке, жары. Горстка дешевых лавчонок, синие пузыри — будки телефонов-автоматов и учебные корпуса служили нуждам немногочисленных студентов (время от времени кто-нибудь из них появлялся и проходил по огороженной территории). В отсутствие морского ветра — до Санты-Терезы бриз все-таки добирался — температура была минимум на пять градусов выше, и я держала руку козырьком над глазами, чтобы защитить их. Цифровое табло часов-термометра показывало 38 градусов. Мы свернули за угол, и Фабио махнул рукой:

— Смотри.

Фавела раскинулась на низком округлом холме, но каковы его естественные очертания, определить было трудно, столько на нем понастроили домов и домишек. Они выглядели как сотни ржавых картонных ящиков, поставленных один на другой и связанных друг с другом перекрученными пучками проводов — нелегальной электропроводкой. Над каждой крышей парили разноцветные воздушные змеи, из каждой щели торчали банановые листья, а сверху слышался треск фейерверков.

Перейдя последнюю дорогу перед Мангейрой, мы зашли в pasteleria, закусочную, этакий бразильский «Макдоналдс» для бедных, чтобы подкрепиться перед тем, как входить в фавелу. Фабио заказал два стакана мутно-зеленого тростникового сока у человека, который хмуро давил длинные стебли тростника маслянистым черным колесом. Женщина выудила из бездонного бурлящего чана жирные пирожки с жареным сыром и положила их перед нами на лист оберточной бумаги.

— Здесь есть телефон, откуда можно позвонить? — обратилась я к ней, но она лишь молча ткнула пальцем в ту сторону, откуда мы пришли.

— Только там?

— У нас в фавеле телефонов нет, потому что мы их ломаем, — пояснила она с кислой усмешкой.

Я только подняла брови. Боюсь, даже сочувствие выглядело бы сейчас проявлением высокомерия.

— Придется вам вернуться немного назад, в реальный мир, — сказала женщина, и, к моему удивлению, выражение ее лица немного смягчилось.

— Вы живете там, выше? — спросила я, махнув в направлении холма Мангейра.

Женщина тихонько фыркнула:

— Хм… как же я выгляжу? Я что, на козу похожа? Только козы скачут по горам. А я живу здесь, внизу. У реки. — И она указала рукой на черную струйку грязи, вытекающую из цементной трубы.

Я подумала, что мир окончательно свихнулся и определение цивилизации поменялось. Всего-навсего пересекли дорогу, и вот, поди ж ты, мир университетов, сетевых аптек и телефонов-автоматов остался где-то далеко позади и кажется недостижимым. Всего-то перешли через дорогу — и в этот момент все поменялось: чистенькое, стерильное и безопасное уступило место чему-то тягостному, опасному, кишащему.

Согласно официальному определению, фавелы, иногда называемые морру,[54] — нелегально, самовольно возведенные поселения. Однако правительство постепенно начинает легализовывать часть построек с тем, чтобы обеспечить получение сборов и налогов от их населения, составляющего, по данным неправительственных организаций, более тридцати процентов населения Рио-де-Жанейро. Правительство приводит другие цифры, заявляя, что в фавелах проживает около десяти процентов, но надо еще учитывать, что многие отрицают, что живут в фавелах, и указывают другие адреса, даже во время переписи.

Качество жизни и уровень насилия в разных фавелах очень сильно различается, неизменно одно: фавела — это трущоба. Она может располагаться бок о бок с самым что ни на есть шикарным байру в Рио, но если твой адрес — фавела, то возможности трудоустройства мгновенно сокращаются до самой тяжелой, неквалифицированной и низкооплачиваемой работы. У человека с адресом «фавела» жизнь моментально обесценивается.

Средние и высшие слои в Рио-де-Жанейро боятся фавел, однако, поскольку ничего лучше (или дешевле) предложить никто не может, с фавелами мирятся — но держат в изоляции от «приличного общества». В результате старые фавелы, такие как Мангейра, Провиденсиа и Росинья, — высокоорганизованные поселения, с ассоциациями жителей, политическим представительством и пусть доморощенными, но все же элементами технического прогресса, позволяющего населению пользоваться бесплатным электричеством, водопроводом, канализацией, подключенными к государственным сетям. Но фавелы нельзя назвать коммунами: они возникли по необходимости, а не на основе определенной идеологии. Новички должны обращаться за разрешением поселиться в фавеле к ассоциации жителей, но, если только они не близкие родственники, редко получают положительный ответ. Для многих новых семей, прибывающих с обнищавшего северо-востока Бразилии, единственная возможность — создать новую фавелу. Увы, вопреки возмущенным письмам-протестам, которые почти ежедневно публикует газета «О Глобу», слабая и коррумпированная власть Рио-де-Жанейро неспособна, да и не заинтересована в том, чтобы как-то решить вопрос с крытыми ржавой жестью хибарами, облепившими зеленые склоны живописных холмов.