Кармен Луна – Падре (страница 3)
А потом Рута умерла. Неожиданно, на моих глазах. Только что стояла передо мной и улыбалась, а уже через пятнадцать минут скорая констатировала ее смерть. Позже я узнаю, что у нее оторвался тромб. Ей было всего лишь сорок пять лет. На улице я оказалась в тот же день. Племянник Руты выдворил меня за дверь с чемоданом вещей, которые для меня покупала Рута, и какой-то скудной наличкой. Я поняла, что великое будущее растаяло, как ледяной замок на солнце. У меня нет нужных связей, адресов, номеров телефонов. У меня вообще ничего нет.
У меня было только две дороги: снова петь в ресторанах и на улице или вернуться домой. Был еще один вариант – Джузеппе… Но это не про меня.
Я вернулась домой, туда, где выросла, в маленький городок на Сицилии. Сан-Лоренцо. В дом, построенный моим прадедом, русским эмигрантом, который оказался здесь вместе с женой еще в 1920 году.
Оказалось, что отец умер, пока меня не было… Мать приняла меня обратно молча. Открыла дверь и впустила. Потом был разговор с Рафаэлем, моим старшим братом, и с ней в кабинете, где они озвучили условия пребывания в доме, в семье. Забыть обо всем, что было со мной в Риме. Исповедаться и начать жить сначала. Если я хочу петь, то могу это делать в церковном хоре. И еще… я должна выйти замуж за Рафаэля Тьерра. Сына губернатора Сан-Лоренцо. Для семьи покойного мэра это будет прекрасный союз, только для начала меня осмотрит врач… на предмет чистоты. И не дай бог окажется, что я не девственница.
Рафаэлем… мерзкий Рафаэль, которого я терпеть не могла с детства. Я помнила его лицо, его противный голос и то, как он обзывал меня и дразнил.
У мамы, кроме меня, была еще младшая дочь Рита. Которая ненавидела меня с самого детства и конкурировала за любовь матери и отца. Хотя никто и не скрывал, что я в семье отброс и младшую дочь любят несравненно сильнее. К этому я тоже привыкла. Научилась ждать от людей меньше, чтобы не было разочарований. Особенно не ждать любви там, где ее нет, да и вообще ничего не ждать. Жить тем, что есть сегодня. Быть здесь и сейчас. Втайне от матери я сделала себе такую татуировку на боку. Было адски больно, когда игла била по ребрам, но я вытерпела, и мне нравилось, что на моем теле написано то, чем я живу. Мама заявила бы, что это страшный грех.
Я привыкла улыбаться, когда мне больно. Плевать, что все тело содрогается, а сердце перемалывает и раздирает на ошметки. И хочется заорать так, чтоб порвались голосовые связки. Только показать никому нельзя. Для всех остальных нужно улыбаться. Черта с два они увидят, как мне плохо и как мне иногда хочется сдохнуть. Притворяться я научилась еще в лицее. И не боялась боли. Могла подраться, отстаивала свое. Ходила в ссадинах, царапинах. Но зато никто не смел меня обидеть. И обязательная улыбка на губах. Никто и никогда не узнает, что смог задеть меня.
Но иногда меня разрывало… иногда я пряталась в заколоченном левом крыле дома и рыдала там навзрыд. Ведь боль как огонь: ее не спрячешь, она выжигает внутренности и выплескивается наружу.
И только в пении и рисовании я могла спрятаться от большого мира.
– Мам, завтра ярмарка. Я бы хотела порепетировать…
– Порепетируешь. Помоги мне с цветами и пой сколько хочешь. Надо украсить зал. На ужин придет сам губернатор с сыном и женой.
– Кому сдался ее вой? Можно подумать, кто-то будет это слушать! – фыркнула Рита.
Она была любимой дочерью, а еще она хромала. И в этом была виновата я. В детстве, когда я раскачивала ее качели, веревка оборвалась, и сестра упала, сломала ногу в двух местах – очень неудачно. Меня за это закрыли в подвале.
С тех пор на мне висел груз вины за хромоту Риты. Сама сестра ненавидела меня лютой ненавистью и каждый раз напоминала, кто виноват в ее недостатке.
Глава III
Мама очень переживала, что Рита не сможет найти достойного жениха, хотя приданое за нее давали очень хорошее. Ведь мой отец был владельцем сыроварни, и наши сыры продавались по всей Сицилии. А еще он был одним из самых уважаемых людей в городе, приближенным губернатора Моретти, его доверенным лицом. Теперь сыроварней управляла моя мать.
– Она возомнила себя певичкой. Аристократические предки из России, графы. Прадед композитор. Вот и она думает, что ее ждет большая сцена. Как тебя там не изнасиловали и не растоптали!
– Рита!
– Что, мама? Она сбежала! Опозорила нас. Нам приходилось врать, что она уехала к двоюродной тете на лечение. Это был позор!
С виду Рита скорее напоминала ангелочка. Русые вьющиеся волосы, серые глаза, розовые щечки. У нее хрупкое тонкое тело, своим аристократизмом она похожа на мать. Я рядом с ней смотрелась нелепо.
– Думаешь, кто-то даст хотя бы один евро за твой вой? Хотя… тебе самое место на паперти. Петь с шапкой возле ног. Кажется, в Риме ты именно этим и занималась.
Мама откусила кусочек мармелада и пожала плечами. Ее элегантный костюм кремового цвета прекрасно подходил к ее выкрашенным в каштановый цвет волосам. Мама всегда выглядела аккуратно и нарядно, даже дома. Ведь она вдова уважаемого всеми мужчины. Рано или поздно и ее сын пойдет по его стопам. Она в этом не сомневалась.
– Все деньги будут пожертвованы церкви, Рита.
Сказала я и едва сдерживалась, чтобы не сцепиться с ней. Когда-то моя покойная бабуля восторгалась моим голосом. Она гладила меня по голове и говорила:
– Наша семья – творческие люди. Твой прадед – известный русский композитор, потомственный граф, его жена графиня Ольга, невероятная красавица, тоже пела, у нее был прекрасный голос. Ты вся в нее. Революция оставила их без крова и средств к существованию. Люди бежали куда могли. Так они оказались в Италии, а потом и здесь, на Сицилии. Твой прадед своими руками строил Морето-Пиаро для своих детей. Когда я вышла замуж за итальянца Клаудио Динаро, то стала католичкой, как и мой муж. А потом родился твой отец. А позже Мануэль познакомился с твоей мамой. Пой. Это то, что связывает тебя с твоими предками. С красавицей Ольгой. Ты невероятно на нее похожа.
– Никто не даст тебе и евро! Так что жертвовать будет нечего! А может, вообще никто не подойдет и не станет тебя слушать! – сказала Рита.
Я посмотрела на себя в зеркало. Спрятала длинную темную прядь за ухо. В мире, где правят блондинки, быть брюнеткой не совсем удача. Бледная, с очень белой, прозрачной кожей и вытянутыми к вискам зелеными глазами, я напоминала себе моль или какую-то ночную бабочку с оторванными крыльями. Я действительно была очень похожа на свою прабабушку Ольгу Воронцову. У нас сохранились ее портреты. Но она была такой редкой красавицей, а я унаследовала только ее зеленые глаза и черные волосы.
– Пусть не приходят. Это благотворительность.
– Ну, может, кто-то и заплатит… Пару центов.
Я медленно выдохнула.
– Слышали, в Сан-Лоренцо приедет новый священник вместо падре Федерико? Сегодня уже должен быть в городе.
– Завтра будет служба в церкви, пойдем посмотрим. А потом на ярмарку. Но вряд ли будет кто-то лучше отца Федерико, упокой Господь его душу.
– Анжелика, я сказала тебе пойти помочь мне с цветами. Завтра на ярмарке будут наши розы. У нас самый лучший и красивый розарий в Сан-Лоренцо. И вообще, я бы не хотела, чтоб ты пела. Лучше постоишь с розами, будешь продавать букеты вместе с Ритой.
– Смотри не заплачь!
Рита ушла вслед за мамой. А я выбежала на улицу. Дождь хлестнул меня по лицу, но я не обратила на него внимания, побежала в сторону большого городского парка. Но когда выскочила на дорогу, резко затормозившая машина чуть не сбила меня с ног. Я тоже внезапно остановилась, тяжело дыша, глядя вначале на водителя – синьора Веласке, а потом на того, кто сидел рядом с ним. Время на секунду остановилось. Оно замерло, застыло в воздухе. Я видела только бледное, невероятно красивое мужское лицо, освещенное уличными фонарями. Настолько красивое, что у меня сердце перестало биться, а потом застучало с такой бешеной силой, что казалось, разорвется на куски. Все тело пронзило электричеством. Глаза ярко-небесного цвета, длинные светлые волосы, легкая щетина, прямой греческий нос и чувственные губы. Я застыла… От волнения дышать было не просто трудно, а казалось, у меня стиснуло горло. Он так же смотрел на меня, и нас разделяли крупные капли дождя. Они хлестали по лобовому стеклу и по моему лицу, мое платье насквозь промокло и прилипло к телу. В эту секунду дон Веласке выскочил из машины.
– Синьорина Анжелика! Вы в порядке? Мой Бог! Я вас чуть не сбил!
– Д-да. Простите. Я в порядке… Все хорошо…
Я перевела взгляд на Веласке. Он был ниже меня ростом и запыхался. Еще бы – сбить дочку мэра, которого даже после его смерти любили и уважали в Сан-Лоренцо.
– Я вас не заметил. Вы выскочили на дорогу.
Мужчина вышел из машины. Высокий, на две головы выше меня, и я чуть не застонала вслух, увидев на нем длинную черную сутану католического священника. Как будто в этот момент меня столкнули в гроб и захлопнули крышку. Можно подумать, это остановило мои сумасшедшие мысли… Дышать все равно нечем. И я не могу поднять на него глаза, потому что мне кажется, что если посмотрю, то не смогу отвести взгляд. Не смогу ничего сказать.