Кармен Луна – Падре (страница 2)

Мои фантазии и изобретательность уносились куда дальше.

На каком-то этапе Надин предложила мне зарабатывать телом. Я отказался. Стать проституткой не входило в мои планы… я был пресыщен сексом и женщинами. Зато я хорошо помнил, как обчищать карманы и взламывать дома и квартиры.

Заработать побольше бабла и свалить отсюда подальше.

А еще со мной был Начо. Умный, изобретательный и совершенно отбитый тип. Мы срослись, как сиамские близнецы. Все делили пополам. На дело шли вместе. Прикрывали спины и задницы друг друга. Начо мог завести любую машину, взломать любой замок, придумать, как выкрутиться из самой дерьмовой ситуации, а я придумывал, как в нее попасть и где найти побольше денег.

Клану Лоретти мы перешли дорогу случайно. Ограбили ювелирный магазин за день до того, как это собирались сделать они. Нас поймали. Мне сломали нос, Начо пару ребер. Потом нас позвал к себе Лоретти, высокий худой тип с вьющимися черными волосами и крючковатым носом, и мы стали работать на него. Мне дали кличку Архангел. Я добывал информацию. Разводил богатых тупых куриц, а потом мы грабили их мужей, любовников, отцов и братьев.

Я хотел уйти из клана. Начо все устраивало, но он ушел бы вместе со мной. Тогда мы задумали кинуть Лоретти. Увести у него из-под носа бриллианты Боккаччо. Я умело развел сорокалетнюю жену владельца коллекции алмазов. И пока она смачно сосала мой член, Начо опустошал хранилище, которое я открыл для него, выведав у своей любовницы всю информацию. Мы обставили Лоретти и смылись.

Но не далеко. Недотраханная жертва успела вызвать копов. Бриллианты мы спрятали в водосточной трубе. Сбирро[1] взяли нас почти с поличным. Тогда это было для нас спасением. Потому что Лоретти оторвал бы нам яйца. Впрочем, в тюрьме нас ожидало бы то же самое. У Лоретти были связи везде.

И тогда нам повезло. Наверное, я слишком хорошо молился, а Начо пел свои псалмы. Мы ехали в тюремном фургоне после суда… в место заключения. В самую страшную тюрьму на Сицилии. Нас приговорили к десяти годам. Мы оба знали, что там нас ждет смерть. Лоретти захочет знать, где бриллианты, и даже если мы ему их отдадим, нас прикончат. Таковы законы мафии. А мы – предатели.

Впереди, за решеткой, отделявшей нас от водителя, сидел чернокожий надзиратель с автоматом в руках, а за рулем – сам водила. Он пел какую-то бесячую песню, и мне хотелось оторвать ему язык и засунуть в задницу, чтоб заткнулся. Начо молчал. А я смотрел на дорогу и думал о том, как нас порвут на хрен в этой проклятой тюрьме в первые же дни.

Столкновение произошло внезапно. Очень сильное. Скрежет метала, визг тормозов. Фургон перевернулся и полетел куда-то в кювет. У меня перед глазами пронеслась вся жизнь. От боли потемнело в глазах до полной черноты.

В себя прихожу быстро. Не так, как пишут в книгах и показывают в кино. Резко открываю глаза. Воняет бензином, и это пиздец как паршиво. Оглядываюсь по сторонам. Начо нигде нет, наверное, вылетел через окно. У водилы из спины торчит кусок лобового стекла, а конвоир наткнулся подбородком на дуло автомата, и оно вышло у него через темя, и на самом кончике висят ошметки мозгов. В его открытых глазах застыло явное недоумение. На полу валяются ключи от наручников. Падаю с грохотом на пол, волоку свою тушу к этим самым ключам. Тело болит так, будто у меня сломаны все кости. Ребра, скорей всего, таки сломаны. Ползу как можно быстрее. Потому что мне кажется: сейчас этот фургон разорвет на части. Что-то подозрительно потрескивает. Рядом горит еще одна машина. Надо выбираться, иначе скоро приедут сбирро. Я доползаю до ключей, с горем пополам расстегиваю наручники. Вылезаю из фургона, рядом пылает еще один автомобиль, и на обочине дороги лежит человек в рясе, его глаза широко открыты, он смотрит в небо, из пробитого виска сочится кровь. Рядом с ним небольшой портфель. На вид священнику лет сорок.

Решение приходит мгновенно. Вдалеке слышится рев машин, полицейских и скорых. Я быстро переодеваюсь сам, переодеваю падре, тащу его тело к фургону и едва успеваю вбросить его туда, как фургон взрывается и меня взрывной волной отшвыривает обратно в темноту.

– Падре Чезаре… Падре!

Веки дергаются, и я медленно открываю глаза. Надо мной склонились лица, кто-то заботливо протирает мне лоб, к губам подносят бутылку с водой, и я делаю глоток.

– Падре? Вы как? Вы в порядке?

Рядом склонился полицейский, и я внутренне весь сжался. Киваю. Мозг не хочет быстро работать. Но он помнит, что я напялил на себя рясу.

– Это падре Чезаре дель Коста. Он ехал в Сан-Лоренцо. Новый священник.

Я не вижу того, кто это сказал. Но запоминаю – дель Коста. Неплохая фамилия. Мне нравится. Надо запомнить, что я больше не Альберто Лучиано. Ну давай, мозг, начинай впитывать… иначе тебя накроют прямо на пути к долгожданной свободе. Теперь ты падре Чезаре. Падре, мать вашу… Ты, кому гореть в геенне огненной за все грехи.

– Единственный выживший в этой аварии.

– Кучка мерзавцев, которых везли в Санта-Монику, сгорели дотла. Жаль только дьяка и водителя машины падре. Какая беда! Пусть врачи отвезут падре в больницу.

– Не надо… я в порядке.

Еще не хватало, чтоб на мне увидели следы от наручников.

Глава II

– Анжелика! Где ты?

Мама, как всегда, была недовольна. Это ее совершенно обычное состояние. Я привыкла. Особенно после того, как была вынуждена вернуться в дом семьи, откуда сбежала в шестнадцать лет. Религиозной семьи. Семьи, где молятся перед тем, как сесть за стол, и соблюдают Божьи законы. Я была далека от этого, насколько это возможно. Мечтала стать певицей – и не в церковном хоре, а на самой настоящей сцене.

Я стремилась в Рим. Ехала туда на попутках. Я должна была попасть на конкурс «Молодые звезды». И попала. Оборванка с грязной физиономией и растрепанными черными волосами, я стояла на сцене и пела арию «Каста Дива» без аккомпанемента. Кто немного разбирается в музыке, знает, что это одно из сложнейших произведений для женского вокала. Я могла брать разные ноты: от самых высоких до самых низких. Когда я окончила петь, Джузеппе Веда – организатор конкурса – встал.

Тогда я не победила, но заняла третье место и меня заметили. Можно сказать, что именно так началась моя карьера. Она развивалась стремительно, но закончилась так быстро.

Веда создал свою группу, в которой я могла выступать солисткой. Взамен он захотел мое тело и получил отказ, так я оказалась на улице. Мысль о том, что семидесятилетний извращенец лишит меня девственности, а потом будет пользовать в свое удовольствие, вызывала у меня тошноту.

– Я подарю тебе весь мир, я превращу тебя в певицу! Давай, малышка, дай мне потрогать твои сисечки. Подергать твои сосочки. Джузеппе только лизнет несколько раз твою писю.

– Отстаньте от меня… отпустите! Я не хочу! Отпустите! – я плакала и вырывалась, но он вцепился в меня как клешнями. Прижал меня к стенке, облапал своими потными ладонями и тянулся мерзкими губами к моим губам, когда я вдруг услышала хрипловатый женский голос:

– Ах ты старый педофил… убери свои лапы от девочки!

Это была сама Рута – бывшая знаменитая оперная певица, утратившая голос из-за больной щитовидки. Красавица, все еще великолепная, несмотря на возраст. Величественная, элегантная. Ее каштановые волосы блестели, а карие глаза смотрели на меня с интересом и жалостью.

Она забрала меня к себе домой. Напоила, накормила. Рута видела во мне себя…

– Девочка, я действительно сделаю из тебя звезду… взамен ты поделишься со мной своими гонорарами, когда придет время. Твой голос достоин миллионов, – сказала тогда мне она.

И я считала эту сделку справедливой. Начались репетиции. Мы готовились к невероятно популярному европейскому конкурсу, который должен был проходить в Италии в том году. Моя композиция должна была представлять собой поп с элементами рэпа, а в припеве можно было легко услышать отсылки на оперу благодаря высоким нотам. Мы готовились больше года. Я жила у Руты в ее большом доме, и она любила меня как старшая сестра или даже мать.

Я тосковала по своей семье: по маме, брату, сестре, по своему отцу. Но возвращаться не хотела. Когда однажды я позвонила маме, она сказала, что у нее нет дочери. Что я умерла в тот день, когда сбежала от них.

Я плакала… Рута утешала меня, поила теплым чаем. Горячее нельзя для голоса. Только теплое. Так она меня учила.

– Ты станешь второй Марией Каллас[2]. Ты будешь звездой, и они сами захотят общаться с тобой.

Я ей верила, я ей очень верила. И мечтала, что однажды все сбудется так, как она сказала, и мои родителя увидят меня по телевизору, узнают обо мне из газет и очень захотят меня видеть. Рута везде брала меня с собой. Я пела для ее друзей, которые восторженно хлопали и говорили мне комплименты, она выбила для меня возможность представлять нашу страну на европейском конкурсе. Я не знаю, как она это сделала, я была слишком далека от мира шоу-бизнеса. Могла только петь, отдавать этому всю себя, изнурять себя бесконечными репетициями. Однажды она привезла меня на прослушивание. Тогда я впервые перед кем-то исполнила композицию, которую мы столько репетировали.

Она называлась «Прощение – это любовь». На меня смотрели десять пар глаз, и когда я закончила, все они захлопали.