Карлос Сафон – Узник Неба (страница 32)

— Но если да, то почему он промолчал? Почему ничего не предпринял?

— Ради вас, Даниель. Только ради вас. Ваш отец, как и многие, кому выпало пережить ту эпоху, проглотил все и промолчал. Потому что они досыта натерпелись. От всех воюющих сторон любых мастей и раскрасок. Вы каждый день встречаете таких людей на улице и даже не догадываетесь, как их много. Долгие годы они умирали от боли, точившей их изнутри, как ржа, лишь для того, чтобы могли жить вы, молодые. Поэтому не вздумайте осуждать своего отца. Вы не имеете на это права.

Я почувствовал себя так, словно мой лучший друг надавал мне пощечин.

— Не сердитесь на меня, Фермин.

Фермин качнул головой:

— Я не сержусь.

— Я лишь пытаюсь разобраться. Позвольте задать вопрос. Всего один.

— О Вальсе? Нет.

— Только один вопрос, Фермин. Клянусь. Если не хотите, можете на него не отвечать.

Фермин неохотно кивнул.

— Этот ваш Маурисио Вальс — не тот ли Вальс, о котором я думаю? — спросил я.

Фермин снова кивнул:

— Он самый. Тот, кто долго занимал пост министра культуры, покинув его четыре или пять лет назад. Тот, кто через день выступал с заявлениями в прессе. Великий Маурисио Вальс. Писатель, издатель, философ и просветленный спаситель национального интеллекта. Именно тот Вальс, — подтвердил Фермин.

И я вдруг осознал, что тысячу раз мне попадалась на глаза в газетах фотография этого типа, я слышал это имя, видел его на корешках нескольких книг в нашем магазине. До сих пор Маурисио Вальс являлся для меня лишь одной из абстрактных фигур в шеренге публичных персон, вписанных в размытый пейзаж общественной жизни. На таких обычно не обращаешь особого внимания, хотя они всегда где-то рядом. Если бы раньше меня спросили, кто такой Маурисио Вальс, я бы честно ответил, что смутно припоминаю: какой-то деятель, добившийся известности в трудные времена, которыми я никогда не интересовался. Я и вообразить себе не мог, что однажды выяснится убийственная правда: непримечательные лицо и имя принадлежали человеку, убившему мою мать.

— Но… — возразил я.

— Но — всё. Вы собирались задать один вопрос, и я на него уже ответил.

— Фермин, я не могу так оставить…

— Послушайте меня внимательно, Даниель. — Фермин заглянул мне в глаза, крепко сжав руку. — Я клянусь, что когда наступит время, я лично посодействую вашей встрече с сукиным сыном, даже если мне это будет стоить жизни. И тогда мы сведем с ним счеты. Но не теперь. И не так.

Я смотрел на друга с сомнением.

— Обещайте, что не наделаете глупостей, Даниель. Обещайте, что дождетесь удобного момента.

Я потупился.

— Вы не можете просить меня об этом, Фермин.

— Могу и должен.

Очень неохотно я в конце концов согласился, и Фермин отпустил мою руку.

13

Я вернулся домой почти в два часа ночи и уже собирался нырнуть в парадное, когда заметил свет в книжной лавке, слабое свечение, пробивавшееся из-за занавески, отделявшей подсобное помещение. Я вошел через черный ход, из вестибюля, и нашел отца за письменным столом. Впервые в жизни я увидел, как он курит, причем с удовольствием. Перед ним на столе лежал распечатанный конверт и россыпь исписанных четвертушек бумаги. Подвинув стул к столу, я сел напротив отца. Отец молча взирал на меня с непроницаемым выражением на лице.

— Хорошие новости? — спросил я, указывая на письмо.

Отец протянул его мне:

— Пишет твоя тетя Лаура из Неаполя.

— У меня есть тетя в Неаполе?

— Сестра твоей матери. Она уехала в Италию со всей семьей в тот год, когда ты родился.

Я равнодушно кивнул. Тетю я не помнил и слышал о ней лишь краем уха в разговоре чужих мне людей, собравшихся на похоронах матери много лет назад; никого из них я с тех пор ни разу не видел.

— Она сообщает, что ее дочь едет учиться в Барселону, и спрашивает, может ли девушка пожить у нас некоторое время. Ее зовут Софией.

— Впервые о ней слышу, — сказал я.

— Я тоже.

Мысль о том, что отец поселит в своей квартире незнакомую барышню, показалась мне невероятной.

— И что ты ответишь?

Отец меланхолично пожал плечами:

— Не знаю, но что-то ответить надо.

Почти целую минуту мы молчали, переглядываясь и не осмеливаясь коснуться темы, которая действительно нас занимала в отличие от визита итальянской племянницы.

— Догадываюсь, что ты провел время с Фермином, — промолвил после паузы отец.

Я кивнул:

— Мы ходили ужинать в «Кан льюис». Фермин готов был слопать даже салфетки. В ресторане я встретил профессора Альбукерке, который там тоже ужинал. Я ему сказал, что пора бы ему заглянуть к нам.

Я говорил ерунду, и звук собственного голоса отдавался в моих ушах обвиняющим эхом. Отец пристально наблюдал за мной.

— Фермин признался тебе, что с ним?

— Думаю, дело в расстроенных нервах. Из-за свадьбы и кучи хлопот, которые ему нужны как прошлогодний снег.

— Правда?

Искусный лжец знает, что самая убедительная ложь — это правда, из которой изъяты ключевые моменты.

— Ладно, он рассказывал мне истории из своего прошлого, о том, как сидел в тюрьме и все такое.

— Тогда, полагаю, он наверняка упоминал адвоката Брианса. Что Фермин тебе о нем рассказал?

Я не знал, что в точности знал или подозревал отец, и потому решил проявить осторожность.

— Фермин признался, что находился в заключении в крепости Монтжуик и ему удалось бежать с помощью человека по имени Давид Мартин, с которым ты, кажется, был знаком.

Отец долго не говорил ни слова.

— Никто не осмеливался сказать мне это в лицо, но знаю, что некоторые люди верили тогда и верят до сих пор, что твоя мать любила Мартина, — произнес он с бесконечно грустной улыбкой. Я понял, что он и сам в это верил.

Отец имел привычку утрированно улыбаться, когда хотелось завыть.

— Твоя мать была хорошей женщиной и верной женой. Мне не хотелось бы, чтобы ты подумал о ней превратно из-за того, что мог тебе рассказать Фермин. Он ее не знал, а я знал.

— Фермин не делал подобных намеков, — солгал я. — Он сказал лишь, что маму и Мартина связывала дружба и она пыталась вызволить его из тюрьмы, наняв адвоката Брианса.

— Полагаю, он также упоминал еще об одном человеке, о Вальсе…

Я замялся, не решаясь подтвердить догадку отца. Он заметил замешательство в моих глазах и покачал головой.

— Твоя мать скончалась от холеры, Даниель. Не понимаю зачем, но Брианс попытался обвинить того человека, чиновника, одержимого манией величия, в преступлении, не имея для этого ни оснований, ни малейших доказательств.

Я ничего не сказал.

— Выброси крамольные мысли из головы. Я хочу, чтобы ты мне пообещал, что перестанешь об этом думать.

Я по-прежнему молчал, задаваясь вопросом, правда ли отец столь наивен, как кажется, или боль потери ослепила его и побудила искать спасение в малодушии выживших. Я вспомнил пылкую речь Фермина и сказал себе, что никто, и я в том числе, не вправе осуждать его.

— Обещай, что не наделаешь глупостей и не начнешь искать того человека, — не отступал отец.

Я обреченно кивнул. Он схватил меня за руку: