Карлос Сафон – Марина (страница 32)

Я долго жила этой иллюзией. Мое тело жаждало зачать и выносить это дитя спасения и надежды. Я мечтала произвести на свет маленького Михаила, чистого и невинного, чтобы видеть рядом копию мужа, очищенную от всей скверны. Я не могла допустить, чтобы Михаил что-то заподозрил: он бы отказался наотрез.

Остаться с ним наедине стоило мне больших усилий — как я уже говорила, он меня избегал. Из-за своего уродства Михаил чувствовал себя неловко в моем присутствии. Заболевание сказалось и на его речи — теперь он мог только бормотать, исполненный ярости и стыда. Рацион его состоял исключительно из жидкостей. Я пыталась показать ему, что он мне не противен, что я понимаю его как никто другой и сочувствую его страданию, но все мои попытки только ухудшали ситуацию. Однако я была терпелива, и один-единственный раз в жизни мне удалось обмануть Михаила. Только в итоге оказалось, что обманула я саму себя. Это была худшая ошибка в моей жизни.

Когда я сказала Михаилу, что у нас будет ребенок, его реакция привела меня в ужас. Он пропал почти на месяц. Через несколько недель Луис нашел его без сознания в старой оранжерее. Он работал без отдыха и сделал себе новое горло и рот. Выглядел он чудовищно, а говорил теперь глубоким металлическим голосом, полным злобы. Во рту были металлические клыки. Если бы не глаза, лицо было бы совершенно неузнаваемо. Внутри этого ужасного тела в собственном аду горела его душа, которую я по-прежнему любила. Рядом с его телом Луис обнаружил разные механизмы и множество бумаг с чертежами.

Я попросила Шелли взглянуть на чертежи, пока Михаил восстанавливал силы. Он спал почти трое суток. Заключение Шелли было неутешительным — мой муж совершенно лишился разума. Он собирался полностью перестроить свое тело, прежде чем это за него сделает болезнь. Нам пришлось запереть его в верхней части башни, откуда не было выхода.

Нашу дочь я рожала, слыша дикие крики Михаила, запертого, словно зверь в клетке. Я не провела с ней ни дня.

Доктор Шелли взял заботу о ней на себя и растил как родную дочь. Он назвал ее Марией и, как и я, она ни разу не видела свою мать. Та искорка жизни, что еще теплилась у меня в сердце, погасла вместе с ее уходом, но я знала, что выбора нет. Трагедия была неминуема, я точно это знала. Ее дух витал в воздухе, словно ядовитое облако. Оставалось только ждать.

Как обычно и бывает, последний удар был откуда не ждали.

Бенжамин Сентис, которого завистливость и алчность привели к краху, решил отомстить. Я и раньше догадывалась, что именно он помог Сергею скрыться после нападения в соборе. Словно в мрачном пророчестве народа подземелья, руки, которые Михаил сделал ему много лет назад, теперь были орудием предательства и сеяли несчастье. В последнюю ночь 1948 года Сентис вернулся, чтобы нанести Михаилу, к которому питал глубокую ненависть, последний удар.

В те годы мои бывшие опекуны, Сергей и Татьяна, ушли в подполье. Они тоже жаждали мести, и их час пробил. Сентис знал, что команда Флориана на следующий день должна была явиться в наш особняк и провести обыск, чтобы добыть доказательства по делу Михаила. Полиции полагала, что найденные бумаги помогли бы уличить его в мошенничестве.

Незадолго до полуночи Сергей и Татьяна вылили вокруг дома несколько канистр бензина. Сентис, как всегда трусливо отсиживаясь в тени, увидел из машины первые языки пламени и быстро уехал.

Когда я проснулась, по лестнице поднималось облако синего дыма. Огонь разгорелся за считанные минуты. Луис вызволил меня, и мы прыгнули с балкона на крышу гаража, а оттуда — в сад.

Когда мы обернулись, то увидели, что два нижних этажа объяты пламенем, которое уже подбиралось к башне Михаила. Я хотела кинуться в огонь, чтобы спасти его, но Луис крепко держал меня, несмотря на то, что я кричала и билась в его руках. В этот момент мы увидели Сергея и Татьяну. Сергей улыбался, словно демон, а Татьяна молча дрожала, и я видела, как с ее рук капал бензин.

То, что случилось потом, я помню обрывочно, как кошмарное видение. Пламя охватило вершину башни, оконные стекла рассыпались дождем осколков и вдруг посреди огня возник силуэт. Сначала я подумала, что по стене мчится черный ангел. Это был Михаил. Он полз по стене, словно паук, хватаясь за нее когтистыми лапами, которые сделал себе. Он перемещался с невероятной скоростью, а Сергей и Татьяна изумленно следили за ним, не понимая, что происходит. Тень ринулась к ним и затащила их внутрь горящего дома.

Когда я увидела, как они исчезли в огне, то потеряла сознание.

Луис принес меня в наше единственное убежище — Большой королевский театр, который по сей день является нашим домом. На следующий день в газетах появились новости о трагедии. На чердаке были обнаружены сгоревших два тела, сидевших в обнимку. Полиция решила, что это были мы с Михаилом. И только мы знали, что на самом деле это были Сергей и Татьяна.

Третье тело не нашли. В тот день Шелли и Луис пришли в оранжерею в поисках Михаила, но там никого не было. Превращение должно было вот-вот закончиться.

Шелли забрал оттуда все бумаги, планы и записи, чтобы не оставлять улик. Он изучал их неделями, чтобы вычислить местонахождение Михаила. Мы знали, что он скрывался где-то в городе, выжидая, завершая свое превращение. Благодаря записям Михаила Шелли понял его план. В его дневниках приводился рецепт сыворотки на основе эссенции из черных бабочек, с помощью которой он оживил труп женщины в цехе «Вело Гранелл». Наконец я поняла, что он собирался сделать. Михаил хотел воскреснуть из мертвых. Ему нужно было избавиться от всего человеческого, чтобы попасть на ту сторону. Его тело должно было быть захоронено, как у черной бабочки, чтобы возродиться вновь. И после воскрешения Михаила Кольвеника, его место займет жуткий зверь.

Эхо ее слов прозвучало в стенах Большого королевского театра.

— Много месяцев мы не слышали ничего о Михаиле и не знали, где он скрывался, — продолжила Ева Иринова. — В глубине души мы надеялись, что его план не удастся. Но мы ошибались. Спустя год после пожара двое инспекторов полиции по анонимной наводке пришли в цех «Вело Гранелл».

Конечно, это снова был Сентис.

Не получив известий от Сергея и Татьяны, он заподозрил, что Михаил выжил. Цеха фабрики были закрыты, и ни у кого не было к ним доступа. Инспекторов застало врасплох появление внутри человека. Они стреляли в него и полностью разрядили обоймы, но…

— «В пределах помещения ни одной пули не было», — вспомнил я слова Флориана. — Они все попали в тело Кольвеника…

Пожилая дама кивнула.

— Тела полицейских были буквально растерзаны, — сказала она. — Никто не мог понять, что произошло. Кроме Шелли, Луиса и меня. Михаил вернулся. После этого все бывшие члены правления «Вело Гранелл» по очереди погибли при невыясненных обстоятельствах. Мы подозревали, что Михаил скрывался в канализационных туннелях, которые использовал, чтобы перемещаться по городу. Подземный мир был ему хорошо знаком. Оставался только один вопрос: что он делал в цехе фабрики?

И снова его рабочие тетради подсказали нам ответ: он делал сыворотку. Чтобы оставаться в живых, он был вынужден делать себе инъекции. Все запасы, хранившиеся в особняке, сгорели, а то, что было в оранжерее, иссякло.

Доктор Шелли подкупил полицейского чиновника, чтобы пройти на территорию фабрики. Там мы нашли шкаф с двумя последними пузырьками сыворотки. Один из них Шелли тайком забрал себе.

Посвятив всю жизнь борьбе с болезнью, смертью и болью, он не мог просто уничтожить эти пузырьки. Ему было необходимо изучить содержимое, раскрыть секрет…

Проведя исследования, он синтезировал на основе ртути состав, который нейтрализовал сыворотку. Он начинил этим составом двенадцать серебряных пуль и сохранил их надеясь, что нам не придется пустить из в ход.

Я понял, что это были пули, которые Шелли дал Кларету. Благодаря им я остался жив.

— А Михаил? — спросила Марина. — Без сыворотки…

— Мы нашли его тело в канализации под Баррьо-Готико, — ответила Ева. — Точнее то, что от него осталось: Михаил превратился в какое-то дьявольское отродье, вонявшее гнилой плотью, из которой оно себя сшило…

Дама посмотрела на своего старого друга Луиса. Шофер продолжил рассказ за нее.

— Мы похоронили тело на кладбище Саррьи, в безымянной могиле, — сказал он. — Официально сеньор Кольвеник умер за год до этого. Мы не могли разглашать правду. Если бы Сентис узнал, что сеньора жива, он бы не успокоился, пока не отомстил ей.

Мы обрекли себя на тайную жизнь в этом месте…

— Долгие годы мы были уверены, что Михаил покоится с миром. Мы приходили к могиле в последнее воскресенье каждого месяца, в память о том дне, когда я с ним познакомилась. Я навещала его и думала о том, что скоро — очень скоро — мы с ним воссоединимся… Мы жили в мире воспоминаний, но забыли кое о чем очень важном…

— О чем? — спросил я.

— О Марии, нашей дочери.

Мы с Мариной переглянулись. Я вспомнил, как Шелли бросил в огонь фотографию, которую мы принесли. Девочка на этом снимке была Мария Шелли.

Когда мы забрали из оранжереи альбом, то лишили Михаила единственного напоминания о дочери, которую он даже не знал.

— Шелли растил Марию как свою дочь, но она всегда чувствовала, что доктор недоговаривает чего-то о ее матери, которая якобы умерла при родах… Шелли никогда не умел врать. Через какое-то время Мария нашла в кабинете Шелли старые тетради Михаила и узнала историю, которую я вам рассказала.