Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 81)

Несмотря на все свое отвращение к котам, я был так счастлив, что гладил его и даже брал на руки, когда шел к Катерине. Она разрешала мне смотреть, как кормит Леонардо, и это были лучшие моменты в моей жизни. Между нами больше не могло быть той полной, безумной и свободной близости, как во Флоренции, и я знал, что ее уже никогда не будет. Но возникла иная, еще более прочная связь, не физическая, а духовная, и ею связало нас новое существо, что день ото дня, вскармливаемое Катерининым молоком, настоящим источником жизни, становилось все крепче и краше. Для меня, сидевшего рядом с ней в тишине, то было время молитвы иконе Богородицы, которую бабушка Лючия повесила над кроватью.

Во Флоренцию я вернулся 30 апреля по другому делу, но главным образом ради того, чтобы сообщить рыцарю обо всем, что случилось. И обнаружил, что его лицо, всегда чуть ироничное и саркастичное, на сей раз лучится чем-то вроде спокойного счастья. Монна Лена тоже была не похожа на себя, она вся светилась от радости и какой-то томности, отчего по большей части оставалась в постели, лелея или баюкая дочь. Как я позже узнал, в том же месяце, когда родился наш Леонардо, Господь благословил ее новой беременностью. Монна Лена знала о нас все и в полной мере одобрила решение защитить Катерину, отвезя в Винчи. И теперь они оба хотели поговорить со мной о ее будущем. Она должна остаться у моих родителей, восстанавливать силы и заботиться исключительно о ребенке. Они же возьмут на себя монну Джиневру, а когда придет время, дадут мне знать, что делать. Вероятно, мне придется хотя бы раз привезти Катерину с ребенком во Флоренцию, монне Лене не терпелось взять его на руки.

Мне как нотариусу доверили особую задачу, очень меня тронувшую: освобождение Катерины. Пришлось вернуться к учебе, к большой нотариальной книге, особенно к части, посвященной manumissio и emancipatio. Нужно было заняться подготовкой документа, а это оказалось не так просто, тем более что я еще никогда ничего подобного не делал. Юридическая традиция вообще-то восходит к римскому праву, но оно относится к древнеримскому обществу, где рабство регулировалось законами и, как правило, считалось временным: древние не задавались сложными богословскими вопросами, вроде того, есть ли у раба душа или нет. После воплощения Господа нашего его Евангелие донесло среди прочего весть об освобождении от рабства и цепей, но, увы, в последующие века, когда несколько крупных феодалов от имени императора получили абсолютную власть над землями своих вотчин и всем, что на них жило, росло и паслось, а следовательно, и людьми, оказавшимися не более чем рабами, все повернулось совсем иначе.

Раньше мы были рабами немногих важных господ, да-да, включая и предков моих стариков, живших до Микеле да Винчи, хотя от них не осталось даже имен, поскольку все они были не более чем невольниками. Двести лет назад власть синьоров была повержена, и наши города, а также деревни и городки вроде Винчи превратились в коммуны свободных людей. Но вскоре вернулся бесчеловечный обычай покупать и продавать людей, считая их подобными вещам или животным, низшими существами, лишенными души. Итак, мне предстояло найти верные формулировки, ведь этот документ станет самым важным в моей жизни. Это не освобождение какой-то там рабыни. Это освобождение моей Катерины. Матери моего сына.

Вот почему сегодня, 2 ноября 1452 года, я стою там, где все началось, в большой зале дома Донато ди Филиппо ди Сальвестро на виа ди Санто-Джильо.

Пока я один, но с минуты на минуту прибудут остальные. Имбревиатуру я уже заготовил, принес с собой и свиток пергамента, чтобы немедленно переписать текст in mundum и вручить его Катерине. Не хочу ни одной лишней минуты заставлять ее дожидаться свободы.

Входит монна Джиневра, ведя под руку старого Донато. Мы видимся уже не в первый раз, и теперь между нами нет неловкости. Месяц назад рыцарь Кателлани, успевший сходить на переговоры в надежде ее убедить, сообщил мне, что синьора наконец согласилась пустить в дом нотариуса. Больше ничего сказано не было, но я знал, что рыцарь заплатил за освобождение Катерины, не только погасив долг за наем кормилицы до дня подписания документа, но и добавив приличную сумму сверху. К тому же я прекрасно понимал, что для меня это не просто очередные переговоры. Это был экзамен, и куда более серьезный, чем те, что я держал на лицензию нотариуса. Монна Джиневра хотела взглянуть мне в лицо, увидеть, хватит ли у меня духу заговорить с ней, узнать, в самом ли деле я такой лицемерный негодяй, как она считает. И только тогда решать. Я обязан был с готовностью снести все, презрение, стыд, никак не ответив. Слишком уж высоки ставки. Это мой долг перед Катериной.

Да, в тот первый раз монна Джиневра была со мной крайне холодна. Мы не виделись три года, с того рокового лета. Но я сразу понял, что вопрос здесь не в мелочной корысти: она сердилась вовсе не потому, что я нанес ущерб ее собственности. Я недооценил ее. Она на самом деле любила Катерину. Почти как дочь – дочь, которой у них с Донато никогда не было. Может, монна Джиневра и вовсе не захочет с ней расстаться, а может, намерена освободить и выдать замуж, дав за ней небольшое приданое. Как я потом узнал, Катерина спасла Донато в самый трагический момент его жизни, именно она привела старика сюда, во Флоренцию, в объятия Джиневры, ожидавшей его целых пятнадцать лет. Смахивает на какой-то роман, хотя я точно знаю, что это случилось на самом деле. Ирония судьбы: ничтожная рабыня спасает богатого, сильного мужчину, возвращая ему жизнь и свободу. Но как решит монна Джиневра? Теперь все зависело от нее, от ее воли. А она способна на всякое. Может обвинить меня в том, что я соблазнил Катерину и она забеременела, причем не один раз, а дважды, а вдобавок похитил ее и увез в деревню. Ей вполне по силам навсегда погубить и меня, и Катерину, отомстить нам самым ужасным образом. Но монна Джиневра не стала этого делать, потому что любила свою рабыню.

Я же был для нее преступником, убийцей. И она заставила бы меня горько поплатиться, если бы только придумала, как это провернуть, не навредив Катерине и ее сыну. Она до смерти злилась на меня, главным образом за то, как я повел себя в первый раз, за то, что я просто-напросто сбежал, не набравшись духу подойти, поговорить с ней, взять ответственность на себя. Я же оставил их с Катериной самих разбираться с этой беременностью и этим ребенком, вынудил ее, монну Джиневру, лично, переодевшись служанкой, отнести его к Воспитательному дому и врать, что этот сверток – плод любви рабыни и некоего проезжего венецианца, так и не назвавшего своего имени. Монна Джиневра бросала мне эти обвинения так резко и грозно, что сердце мое пробирал смертельный холод от осознания, сколько пришлось перенести Катерине и как страдал малыш, которому выпала судьба родиться сиротой при живых отце и матери и столкнуться с тяготами жизни в совершенном одиночестве.

Впрочем, увидев, что я, полностью согласившись с ее словами, признаю вину, осознав, что слезы, катившиеся из моих покрасневших глаз, искренни, монна Джиневра понемногу смягчилась. Я ведь явился к ней вовсе не для того, чтобы избежать суровых последствий для моей жизни и карьеры, и теперь она это поняла. Возможно, случившееся с нами не так уж сильно отличалось от того, что произошло и с ней, тогда еще юной девушкой. Или виной тому всепобеждающая сила любви, стоящей выше людских законов, религии и рабских цепей. А может, когда-то давно она сама отдалась мужчине из одной только любви… В конце концов, чтобы выйти за своего Донато, ей пришлось ждать аж до сорока лет. Или она просто успела понять, что значит слово «свобода» и в чем его ценность, поскольку ей не раз, еще со времен девичества, когда она наотрез отказывалась, склонив голову, заключить устроенный семьей брак, случалось любыми способами отстаивать свою свободу в нашем обществе, где женщин считают низшими, слабыми существами, лишенными всяких прав, а то и вовсе неполноценными животными.

Монна Джиневра же, маленькая, пухлая и, увы, страдающая подагрой, своей силой и внутренней свободой вызывает лишь восхищение. Такие женщины совершают революции. Она практична, никогда не теряет здравого смысла и чувства меры, прекрасно понимая, что всему свое время. Пока я утирал слезы, она взяла меня за руку и сказала просто: «Выше нос, мессер нотариус. И не тяните с бумагами, суп остывает».

Пока не пришли остальные, я прошу монну Джиневру прочесть пункты соглашения, которые я подготовил, скрупулезно записывая все, что она мне говорила, дабы после перенести в имбревиатуру, extense vel saltem sub caeteris et imbreviaturis, nihili de essentialibus omittendo, а она внимательно следила за тем, что я пишу, поскольку не только умеет читать, но и знает латынь. Данные, касающиеся документа о происхождении, я не заполнял, впрочем, она велела на этом не останавливаться, этой бумаги у нее нет, и копий она не делала, ей ведь и в голову не могло прийти продать Катерину. Имени нотариуса она тоже не помнит, а тратить время на его поиски никто не станет; какая разница, кто продал рабыню и по какой цене, если нам прекрасно известно, что Катерину ей подарил Донато, а сам Донато приобрел ее в Венеции, хотя мы не знаем, как и у кого; неужто необходимо идти по этому следу и дальше, до Константинополя, до Таны, до туманной страны киммеров? Как найти бумагу, в которой написано: вот эта женщина была когда-то свободной, она родилась свободной, дочерью Всевышнего, но с сегодняшнего дня вдруг стала рабыней? Где началась эта цепочка преступлений против самой ее личности, эта грязная торговля телами и душами? Тут она хмурится, видно, что даже упоминать о подобных вещах ей противно. Я же совершенно не хочу ее расстраивать. «Ну и прекрасно, напишите только, что Катерина куплена много лет назад, не упоминая, у кого именно, и что она находится в моей исключительной собственности, и Донато к этому никакого отношения не имеет».