Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 77)
Первым делом нужно было придумать сигнум, которым я стану удостоверять подпись. Я прекрасно пишу, а вот рисую плохо. Воображение у меня небогатое, да из таких, как я, и не выходит великих рисовальщиков. Я все-таки человек закона, порядка, а не один из этих новомодных беспутных художников. Немного усилий, довольно мучительных, – и мне удалось нечто вроде пологого склона, слегка напоминавшего очертания моей родной горы Монт-Альбано; внутри поместилась первая буква моего имени,
На последние оставшиеся флорины я купил на распродаже имущества одного нотариуса, умершего от чумы, поношенный лукко, а также канцелярские приборы, необходимые для работы: перья, перочинный ножик, чернильницу, тушь и все прочее. Мне было двадцать три. Я немного попрактиковался, помогая более опытному нотариусу, серу Бартоломео ди Антонио Нути, и наконец рискнул заняться делом сам, в марте и апреле 1449 года несколько раз съездив из Флоренции в Пизу и обратно.
За следующие пару месяцев я больше ничего не внес в свой реестр, да и на тех, первых документах почти не заработал. Но без денег не проживешь, и каждое утро я с рассветом отправлялся в клуатр Бадии или бродил у Палаццо-дель-Капитано в ожидании, пока кто-нибудь позовет меня составить завещание и хоть немного заплатит. Проститутка, ожидающая клиентов, – вот кем я себя ощущал. И нас таких, молодых, бедных нотариусов, болтавшихся по улицам, было множество. Пришлось даже ненадолго вернуться в Винчи, где мать заштопала мне лукко и дала немного денег из тех крох, что выручил отец, втайне от меня продав несколько клочков земли, но я уже все понимал, и в душе больше на него не злился, особенно теперь, когда он всячески пытался мне помочь. Несколько следующих лет и я помогал ему с теми мелкими бюрократическими препонами, что оказывались ему не по зубам, вроде составления и собственноручной подачи кадастровых деклараций.
Вернувшись во Флоренцию, я принял приглашение одного пожилого банкира, слывшего ростовщиком, Ванни ди Никколо ди сер Ванни Веккьетти, который сдал мне комнату в обмен на профессиональную помощь в упорядочивании его бесчисленных бумаг, а также подготовку к составлению завещания. Сказал, что о завещании задумался, лишь когда стукнуло семьдесят, хотя еще вполне неплохо себя чувствовал, и главным образом потому, что, как и многие во Флоренции, побаивался слухов о новом архиепископе Антонине. Еще будучи простым монахом в монастыре Сан-Марко, тот обличал с кафедры тяжкий грех ростовщичества, а за словами у подобных людей обычно следуют дела: оспоренные завещания, конфискация имущества, нажитого будто бы незаконной деятельностью, с последующей его продажей и распределением вырученных средств среди бедняков и жертв ростовщичества. Этот морализаторский крестовый поход Ванни не слишком-то нравился, и он решил побеспокоиться заранее. И я, не имея иного способа прокормиться, согласился ему посодействовать.
Странный тип был этот Ванни, сын плотника по прозвищу Каждой-бочке-затычка, имевшего удивительную способность влезть не в свое дело и наобещать три короба, переданную по наследству и сыну. По словам Ванни, никаким имуществом он не владел, и его письма в кадастр были полны жалоб на горькую долю, но денежки, нажитые ростовщичеством, у него водились в избытке. Пытаясь заслужить прощение Господа нашего, он не только прилюдно раздавал милостыню, но и вступил в Общество при оратории Санта-Мария-делла-Кроче-аль-Темпио, члены которого, более известные как Черные братья, сопровождают на виселицу приговоренных к смерти.
Он проживал в доме на виа Гибеллина в приходе Сан-Пьер-Маджоре квартала Санта-Кроче, гонфалоне Руоте. Дом был настолько велик, что задами выходил на соседнюю виа ди Сан-Проколо-фуори-ле-мура, но содержался в жутком беспорядке и был весь завален всяким хламом, в том числе и довольно ценными вещами, вероятно, отнятыми в ходе обысков у несостоятельных должников.
Беспорядок в доме увеличивался и за счет разношерстных его обитателей, не составлявших, впрочем, настоящей семьи. Господь Вседержитель, возможно, по-прежнему недовольный старым грешником, не даровал ему милости заиметь потомство, поэтому в доме заправляла вторая жена Ванни, монна Аньола, женщина на тридцать лет его моложе, но тоже бездетная, из тех, кто выходит замуж за богатых стариков, надеясь на скорое наследство и ту же свободу, какой обычно пользуются их вдовы. Монна Аньола от рождения славилась высокомерием, вообще свойственным ее семье, Бандини Барончелли, что, как и Пацци, ненавидели Медичи и поклялись, что не успокоятся, пока не увидят их мертвыми. На правах сына в доме жил также племянник Ванни, колченогий пятидесятилетний Пьеро ди Бернардо, и приемный его сын Доменико ди Нанни, непослушный двенадцатилетний мальчишка, подброшенный в церковь Санта-Мария-а-Ольми, что в Муджелло, где Ванни владел лучшими землями и большим загородным домом; поговаривали, будто Доменико – его незаконнорожденный сын, прижитый с какой-то крестьянкой. Еще был учитель, изредка занимавшийся с мальчишкой грамматикой, а в оставшееся время словно прикованный к кухне, куда со всей округи стекались нищие и вечно голодные племянники и прочая родня Ванни. Ах да, забыл, была еще рабыня по имени Катерина, личная служанка моны Аньолы, как-никак важной синьоры.
И вот я поселился в комнатке под самой крышей этого сумасшедшего дома. Если бы не столь прискорбное и беспорядочное содержание, он мог бы даже стать весьма уютным. Будь у меня такой, думалось мне, я придал бы ему блеск, какого он заслуживает, наполнил бы множеством ребятишек, которых подарила бы мне жена. Законных детей, рожденных в браке, освященном Господом и признанном по законам людским, а не жалких ублюдков, невесть откуда взявшихся, подброшенных в Воспитательный дом, плодами порока, грязных плотских утех с простолюдинками или рабынями. И я поклялся себе, что никогда не унижу себя подобным проступком.
Однако кара Господня за гордыню настигает, когда ее меньше всего ждешь. Она всегда так ужасна, что поневоле начинаешь сознавать, сколь человек слаб, сколь мало способен противостоять искушению. Грех или дьявол, как водится, явились мне в обличье ангельской красоты и грации. Но, может, я ошибаюсь, может, это и был ангел, и он спас меня, освободив от меня самого. Всякий раз, стоит только подумать об этой истории, моей или, скорее, нашей истории, я тотчас сбиваюсь, не в силах разобрать, что произошло на самом деле, упорядочить воспоминания как частные случаи
Снова пришло лето. Ужасное лето, особенно в каморке под крышей, где грубый тесаный камень стен раскаляется, выжигая остатки воздуха. А вместе с летом вернулась и смерть, давшая о себе знать первыми случаями чумы, занесенной то ли из деревни, то ли каким-нибудь проходящим солдатом. Теперь и я, выходя из дому, закрывал лицо платком, смоченным мускусной водой. Впрочем, дел у меня было немного, казалось, все возможные клиенты сбежали из города, исчезли или умерли. Но тут Ванни вспомнил о старинном друге, таком же мошеннике, и направил меня к нему, чтобы помочь привести в порядок бумаги. Звался он Донато ди Филиппо ди Сальвестро, а жил неподалеку, на виа ди Санто-Джильо, сразу за больницей Санта-Мария-Нуова. Раньше он был банкиром и хозяином златобитни в Венеции, но все потерял и вернулся во Флоренцию, поджав хвост; по крайней мере, такие ходили слухи. Ванни, знавший Донато давным-давно, уверял, что тот утаивает от мытарей несметные богатства, замаскированные под векселя или долгосрочные облигации.
Донато оказался таким же стариком, как Ванни и мой отец, но выглядел куда хуже, словно с ним произошло нечто ужасное, навечно оставившее знаки и в душе, и на теле. Он уже не слишком хорошо соображал, напоминая скорее ребенка, потерявшегося в мире собственных фантазий, а в себя приходил лишь изредка и тогда говорил удивительно четко, но потом снова принимался витать в облаках, вперив безразличный взгляд в пустоту. В такие моменты непросто было следовать за его, мягко говоря, рассуждениями или терпеливо выносить долгое молчание; что до бумаг, они оказались еще более запутанными, нежели бумаги Ванни, и, того хуже, относились к миру и обществу, построенным по венецианскому образцу, в порядках и обычаях которого я совершенно не разбирался.
Когда я впервые посетил дом Донато, то заметил, что за спиной у него все время маячит вторая жена, монна Джиневра, лет на тридцать моложе, очень полная и страдающая подагрой. Она следила за нами, словно сторожевой пес; я постоянно чувствовал на себе взгляд ее проницательных глаз, следивший, чтобы я не подсунул Донато на подпись какую-нибудь бумагу: никаких обязательств или пожертвований, ничего такого, что могло бы уменьшить на жалкие несколько флоринов ее будущее наследство, вступать в которое ей, по ощущениям, придется уже довольно скоро. Впрочем, у меня сложилось впечатление, что охраняла она не только мужа и его богатства, реальные или мнимые. В доме было сокровище, которое она оберегала еще более ревностно.