Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 74)

Лючия – она ведь тоже как я, вопросов не задает. Конечно, потрясена и немного напугана, она ведь единственная знает про мой сон, больше я никому не рассказывал, даже священнику; да и что теперь искать ему объяснения, все уже сбылось наяву. Лючия немедленно включилась в подготовку рождения этого малыша, что вот-вот должен появиться на свет. Она сводила в Анкиано повитуху и вернулась только вечером, уставшая, зато со спокойной душой: Катерина здорова и полностью оправилась от тягот пути; ребенок в ее животе на ощупь сильный, здоровый, шевелится и время от времени толкается.

В нашем доме все вверх дном, хуже, чем во время восстания чомпи. Виоланте пребывает в радостном возбуждении и, как только выпадает такая возможность, тоже отправляется в Анкиано, сопровождаемая ворчливым мужем, ничего не желающим знать о подобных делах. Франческо счастлив еще более, он никак не может поверить, что в свои шестнадцать станет дядей: признался мне, что, ежели малыш окажется никому не нужен, он заберет его себе и поселится с ним в деревне, чтобы приучить жить на лоне природы, играть и резвиться с животными, как нравится самому Франческо.

Разумеется, хранить все в тайне удается ненадолго. Да разве и могло быть иначе, в нашем-то городке? Благодаря праздникам по Анкиано мигом разносится слух, будто на маслодавильне сера Томме скрывается загадочная девушка, жена молодого сера Пьеро д’Антонио, с которым они еще не венчаны, но Господь уже ниспослал им свою милость, ребеночка, что должен вот-вот родиться. О девушке известно лишь то, что приехала она из Флоренции, а зовут ее Катерина, и на этом все, поскольку старый Антонио сторожит ее как зеницу ока и никому ничего о ней не рассказывает. Говорят, она из знатной семьи, весьма знатной, но из какой, раскрывать нельзя, поскольку ребенок-то незаконнорожденный. Те, кто видел ее, заглянув тайком от жены Орсо в кухонное окошко, говорят, что Катерина эта прекрасна, словно Мадонна на святых образах, очаровательна, волосы – чистое золото, а глаза – небесно-голубые. Лежит себе тихо-тихо да мечтательно так живот свой разглядывает. И чтобы она разговаривала, еще никто не слышал. Точно принцесса или знатная дама.

Из Анкиано слухи мигом разлетаются по горным селениям: от Витолини до Орбиньяно, а дальше, по Винчи и окрестностям, от Кампо-Дзеппи до Стреды и Сан-Донато-ин-Грети. В Анкиано под предлогом охоты в горах или паломничества в Санта-Лючию заявляется очередная кучка досужих зевак, но находят они только меня, Орсо или пса Феррале. В конце концов дон Пьеро, видя, что мысли его паствы, вместо того чтобы сосредоточиться на тайнах Страстей и Воскресения Господня, витают в каких-то эмпиреях, сам стучится в дверь моего дома в Винчи, ведь он же наш сосед, и я рассказываю ему все или почти все, поскольку и сам еще не знаю, кто же такая Катерина: Пьеро, вне себя от волнения, ничего мне не объяснил, а я не спрашивал. Так что дон Пьеро верит той истории, что я придумал и распространил по Анкиано, истории о таинственной девушке из знатной, но разорившейся флорентийской семьи, в которую Пьеро страстно влюблен, но на которой в силу различных обстоятельств пока не может жениться, однако сделает это как можно скорее. В конце концов дон Пьеро сдается, присоединяясь к самому масштабному за всю историю Винчи сговору с целью помочь Катерине счастливо разрешиться от бремени. Он даже соглашается крестить ребенка в церкви Санта-Кроче-э-Сант-Андреа, где служит настоятелем, расположенной здесь же, буквально в двух шагах, чтобы нам не пришлось ехать в Сан-Донато.

Чудесно, первый крестный найден. Теперь пора подумать об остальных. Я обхожу наших соседей и друзей из Анкиано, и каждый настаивает на своем участии в будущих крестинах. Все они, как и я, люди простые, чужаков или так называемую верхушку общества я на сей раз не зову. Папино ди Нанни Банти – мелкий землевладелец, его отец торговал по мелочи глиняными кружками и предметами домашнего обихода, он еще держал мастерскую на первом этаже в доме по соседству с моим, хотя сам жил в Санта-Лючия-а-Патерно. Мео ди Тонино Мартини, арендатор, осевший здесь, в Винчи, тоже родом из Санта-Лючии. Пьеро ди Андреа Бартолини по прозвищу Сыч, семья его родом из Санта-Лючии, но теперь живет здесь, на рыночной площади; в 1426-м, каких-то пятнадцати лет от роду, он был восприемником моего сына Пьеро, а его мать Фьоре ухаживает за Катериной в Анкиано. Еще кузнец Нанни ди Венцо, наш с Мео и Папино сосед; он обещал привести дочь Марию, семнадцатилетнюю, но уже замужнюю, и невестку монну Пиппу ди Превиконе. И, конечно, нельзя не упомянуть Арриго ди Джованни Тедеско, управляющего землями Ридольфи в Кампо Зеппи, теми, что граничат с владениями Бути.

Монна Лючия, в свою очередь, сообщает мне, что уже завербовала в будущие кумушки всех своих подруг, оказывается, в последние несколько дней они только и делали, что ходили с моей супругой в Анкиано и обратно, навещая Катерину, и успели ее полюбить. А теперь наперебой кричат, что, мол, скоро у нее родится райский ангелочек, и спорят, кто первой возьмет его на руки, чтобы отнести к купели со святой водой. Как можно отказать столь воинственно настроенным женщинам? Список немедленно разрастается: монна Лиза, вдова Доменико ди Бреттоне ди Келлино, еще одна соседка Бути, но уже в Квартайе, что на речке Винчо, и также уроженка Санта-Лючии; монна Антония, вторая жена Джулиано Бонаккорси, что торгует скотиной на рынке; и монна Николоза, вдова Барны ди Нанни ди Мео, состоятельного крестьянина из Санта-Мария-дель-Пруно, неподалеку от моего участка в Костеречче. К тому же почти все они связаны между собой узами родства, это своего рода большая семья, широко распахивающая объятия для каждого будущего ребенка – например, дочери монны Николозы, Фьоре и Доменика, – жены Нанни и Сыча. Что ж, теперь у нас всех поровну: пятеро крестных отцов, пять крестных матерей. Монне Лючии грех жаловаться.

Но в самом деле, кто же такая эта Катерина? Хотел бы я знать! И Пьеро наверняка в курсе, что подобные сведения я могу получить только от него, ведь сама Катерина – будто немая: ни с кем ни словом не обмолвится, только улыбается очень мило, но как-то двусмысленно. Разве что жена Орсо рассказывала: лежит, глаза закрыты, руки на животе сложит и шепотом напевает колыбельную на каком-то неведомом языке. Мы стараемся понемногу выводить ее на воздух, но ходит она с трудом, а повитуха советовала без нужды ее не гонять. На Пасху мы с Пьеро до вечера остаемся в Анкиано, и я пользуюсь этим, чтобы побеседовать с ним в оливковой рощице. Мой сын чуть успокоился, возвращение в Винчи и Анкиано, вне всякого сомнения, пошло ему на пользу, теперь ему нечего тревожиться за свою женщину, хотя, возможно, единодушная поддержка жителей Санта-Лючии, сплотившихся вокруг Катерины, его удивила. Вряд ли он мог такого ожидать.

После долгих лет молчания Пьеро наконец раскрывает душу. Мне, своему отцу. Он рассказывает обо всех своих тайных горестях, страданиях, которые из-за проклятой гордыни не желал со мной разделить и вынужден был хранить в себе, о той злости и обиде, которую копил, не имея возможности выговориться. Я узнаю все, о чем до сих пор мог лишь подозревать: о его трудной жизни, о бедности, унижениях, когда знатные синьоры, обращаясь к нему, не считали нужным заплатить за оказанные услуги, о незначительных ссорах и обманах по мелочам, о недостойных людях, вроде Ванни или некоего Донато ди Филиппо, о том, что он вынужден за гроши просиживать целыми днями за конторкой в Бадии, ожидая очередного разорившегося клиента; что в своем штопаном лукко чувствует себя презренным ничтожеством во Флоренции, где богачи кичатся перед бедняками показной роскошью; что ему выпадает составлять документы только для замужних женщин, вдов и захолустных монастырей; а потом о долгом и мучительном переезде в Пизу. Слова лились из него бурным потоком, Пьеро нужно было изгнать своих демонов.

Лишь однажды за все эти годы в его жизнь ворвался луч света, лишь однажды, в тот миг, когда Катерина впервые явилась ему в крошечной комнатушке мрачного флорентийского дома. Простая, чистая, солнечная девушка, с душой свободной, как ветер. Он полюбил ее, едва увидев, и она незамедлительно ответила ему взаимностью, хотя прежде никогда не знала мужчины и хранила свое девство. Я решил, что он имеет в виду момент, когда они зачали ребенка, сына или дочь, что вот-вот должен был родиться. Но я ошибся. Он повстречал Катерину три года назад и уже успел прижить от нее сына, которого отдали в Воспитательный дом. Пьеро тогда бежал в Пизу, но после, вернувшись прошлым летом во Флоренцию, снова, случайно или волею судьбы, встретил ее, теперь кормилицу во дворце рыцаря Франческо Кастеллани, владельца обширных угодий в Грети.

Кормилицей? Но ведь это означает… Да, Катерина – рабыня. С Востока. Добрых кровей. Она в собственности не у того рыцаря, а у одной флорентийки, которая, обнаружив первую беременность Катерины, избавилась от ребенка, а девушку одолжила рыцарю в качестве кормилицы для его дочери. И вот теперь история повторилась, но на сей раз на девятом месяце пара все же решила сбежать из Флоренции. Рыцарь, человек причудливой, философской натуры, помог им. Он хранил в тайне беременность Катерины, уверяя ее хозяйку, что та по-прежнему кормит его дочь. Именно он, поняв, что роды приближаются, отправил влюбленных из города в своей повозке, не мог же он позволить рабыне разрешиться от бремени в его собственном палаццо.