Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 72)

Годы пролетели быстро, но дети выросли еще быстрее. Пьеро стал высоким, худым, молчаливым мальчиком, одиноким и замкнутым, словно бы в противоположность кокетливой Виоланте и капризному Франческо, который на десять лет его младше и вечно досаждает тем, что хочет играть как раз в то время, когда Пьеро должен читать, учить уроки и практиковаться в правописании. Когда безжалостный Франческо или еще более безжалостный черный кот, которого я метко окрестил Саладином, прыгают на стол и сбрасывают бумаги, перо и чернильницу, так что все вокруг оказывается в чернилах, Пьеро приходит в ярость и убегает, хлопнув дверью. Со мной у него напряженные отношения: когда он подрос, я спросил, в чем тому причина, он ответил, что я не должен был бросать отца, семью и профессию нотариуса.

Кто знает, с чего он это взял, может, просматривал семейные нотариальные протоколы, убеждаясь, насколько они важны, когда соседи приходили ко мне за копиями документов. Пьеро рано повзрослел. Когда по вечерам мы с Лючией читали что-нибудь вслух или когда мне нужно было написать письмо и я сидел, занеся перо над бумагой, прежде чем окунуть его в чернильницу, и пытался нащупать нужное слово или подходящее выражение, мы всегда чувствовали, как он наблюдает за нами, притаившись за дверью и устремив на нас изумленные глаза одинокого ребенка, вдруг открывшего для себя волшебство, которое взрослые творят при помощи пера и бумаги. Потом Пьеро вырос, и ему захотелось самому овладеть этим волшебством. Он начал злиться на меня, я же никогда не злился на Пьеро. Да, мне очень жаль, но в глубине души я его понимаю. Он не такой, как я, и это правильно. У него, как и положено нотариусу, вместо крови чернила. И он хочет уехать во Флоренцию. Винчи для него слишком тесен.

Читать и писать я учил его по алфавитной табличке, а затем договорился об уроках правописания со священником, который, разумеется, знал поболее моего, я-то уже многое успел забыть. Однако руководство по нотариальному делу, которым когда-то пользовался, сохранил, оно не устарело даже к тому времени, когда Пьеро пошел в цеховую школу во Флоренции. Он никогда не рассказывал мне, как у него дела, а я никогда не спрашивал, но, думаю, обстояли они не слишком-то хорошо. Помню, как жестоко подшучивали надо мной одноклассники, потомки прославленных флорентийских нотариусов, высмеивавшие деревенщину вроде меня, как они резали мои перья и пачкали пенал; с ним наверняка поступали ничуть не лучше. И потом, денег мы ему давали немного. Одежду его чинила монна Лючия, она же и обшивала, выкраивая куски из поношенной одежды, ведь новую мы себе позволить не могли. Виоланте тем временем тоже собралась покинуть отчий дом, выйдя замуж за Симоне д’Антонио из Пистойи, бездельника и игрока, которого я терпеть не мог, он так досаждал мне своими безапелляционными заявлениями, что я до сих пор не выплатил ему остатков приданого Виоланте.

В конце концов Пьеро, упорный и упрямый, добился своего, причем самостоятельно. Он стал нотариусом, сделался сером Пьеро д’Антонио ди сер Пьеро ди сер Гвидо ди Микеле да Винчи. Конечно, среди вереницы этих титулов простой Антонио, без приставки сер, производит дурное впечатление. Пьеро, несомненно, стыдится этого и, насколько я знаю, никогда меня за это не простит. Но пока он как примерный сын понемногу начал помогать мне в делах, с которыми я, бедный старик, уже не в состоянии справляться – например, лично доставить кадастровую декларацию 1446 года: это он вместо меня отвез ее во Флоренцию. А три года назад уже приступил к работе, но как же тяжело ему было в начале, ведь приходилось все делать самостоятельно, а виноват был я – тем, что много лет назад прервал преемственность профессии.

Пьеро поработал во Флоренции, составив небольшую практику в Санта-Феличите и Бадии, затем переехал в Пизу, но вернулся. Этот гордец никогда мне ничего не рассказывает и денег от меня не хочет, утверждая, будто ему довольно того, что он зарабатывает. И что денег не обязательно нужно много. Вот и средства, на которые он уже много лет живет во Флоренции, я вынужден был передавать через монну Лючию, от нее он деньги принимать не отказывается. Со временем мне даже пришлось продать несколько небольших участков в окрестностях Винчи.

Пьеро всегда в долгах, он должен поставщику чернил и бумаги, торговцу вином, даже в Бадии задолжал за право держать там свою конторку. Купил на распродаже имущества какого-то умершего нотариуса подержанную красную мантию и отдал монне Лючии, чтобы та починила да залатала дыру. Я за него тревожусь. Не нравятся мне люди, с которыми он знается во Флоренции, такие как ростовщик Ванни ди Никколо ди сер Ванни: скончавшись несколько месяцев назад, тот якобы оставил вдове и моему Пьеро свой дом на виа Гибеллина в пожизненное пользование. Но почему? По какой такой загадочной причине человек вроде Ванни отписывает имущество незнакомому провинциальному нотариусу? И потом, а как этот дом и все прочее имущество Ванни попали к нему в руки? Вне всякого сомнения, они были приобретены нечестным путем, и не думаю, что из этого выйдет хоть что-нибудь путное.

Пьеро скоро приедет сюда, в Анкиано. Рано утром я не спеша поднялся, опираясь на палку, в восемьдесят лет ноги уже не те, что прежде. Ненадолго остановился в Феррале, чтобы перевести дух и пропустить по чарочке с Арриго дель Тедеско. Потом продолжил путь по опустевшей дороге, где в этот час никого не видать, все на гумне и во дворах, наслаждаются праздником и прекрасным весенним деньком. Какая-то собака облаивает меня издали, но после узнает и позволяет себя погладить. У часовенки на вершине холма отчитываю «Аве Марию». Маслодавильня в Анкиано закрыта, как и дома по соседству, все ушли на застолье к отцу Бенедетто в деревенской церкви Санта-Лючия-а-Патерно.

Мне хотелось бы поговорить с кем-нибудь из стариков, как я обычно делаю. И говорю обычно тоже я, мне ведь так много нужно рассказать, а скольких историй я так никогда и не заканчиваю: о штормах и морских чудовищах, о битвах с маврами и пиратами, о великанах, встреченных в пустыне, о любовных приключениях с красивыми женщинами – эта часть более всего радует моих внимательных слушателей, никогда не бывавших дальше болота Фучеккьо, кажущегося им великим морем-океаном. Нужно успеть до вечера, когда все разойдутся по домам, чтобы сыграть в карты или шахматы за кувшином хорошего вина. Но здесь, под оливами, никого. Только теплый, ласковый ветерок, к вечеру поднимающийся из долины. Ничего не поделаешь, останусь один на один со своими воспоминаниями. Вот только от солнца, уже начавшего клониться к закату в сторону Монте-Пизано, укрыться негде. Тени здесь не много, деревья недавно подрезали, и как раз сегодня утром они подарили нам свои благословенные молодые побеги. Присяду-ка здесь, на плоском камне возле дороги.

Хорошо здесь, в Анкиано. Когда-то, во времена более жестокие, тут высился замок. Сегодня от него остались лишь развалины, обломки стен и фундамент башни, заросший плющом и ежевикой. Дома разбросаны по гребню холма, это и не городок в полном смысле этого слова, так, душ сто, не более. Вся жизнь сосредоточена вокруг простой церквушки Санта-Лючия-а-Патерно, которая так дорога сердцу моей жены, что она приходит сюда помолиться своей святой; кроме того, святая Лючия покровительствует нашим оливам, и после сбора урожая, перед тем как опустятся долгие зимние ночи, в ее честь всегда устраивают праздник. Небольшую паству окормляет добрый священник Бенедетто да Прато, тоже любитель хорошего вина и густого оливкового масла: он жалуется мне на этих писак из пистойской курии, что в прошлом году, проехав в кои-то веки по нашим местам, дабы убедиться, в каком состоянии содержится церковное имущество и жив ли еще священник, пеняли ему, мол, земля обработана плохо, а крыша нуждается в срочной починке. Сер Бенедетто еще легко отделался, я слышал, будто его коллега из Фальтоньяно, отец Лионардо, был строго наказан за связь с женщиной, от которой даже прижил детей, но мы-то все знаем и ее, и детей и любим их, а эти типы из курии клеймят ее словом «полюбовница» и грозятся отлучить от церкви.

Мне особенно нравится группа домов, расположенных там, где склон мягко переходит в небольшое плато и где очертания олив, растущих вдоль хребта, выделяются на фоне голубого неба, а ветер, поднимающийся из ущелий и с равнины, сладок и ароматен. Все строения здесь простые, сельские, сложенные из горизонтальных рядов голого камня. Окна немногочисленны, потому что зимой здесь дует суровый ветер, летом стоит палящий зной. Отсюда открывается замечательный вид, он шире, чем панорама Флоренции, которой мы любовались из Монтеоливето, а наиболее красив после полудня и в закатные часы. Справа высятся белые вершины Апуанских Альп. На западе, откуда затхло тянет болотом, видны Пизанские горы. На юге раскинулись сменяющие друг друга холмы и долины, постепенно сливающиеся и исчезающие в туманной дымке. Где-то далеко-далеко мне мерещится море.

Здесь имеется маслодавильня, которую три года назад ее владелец и мой друг, сер Томме ди Марко Браччи, частично сдал в аренду Орсо ди Бенедетто и Франческо ди Якопо; я тоже был там в тот день, и меня попросили составить договор, прервав на середине партию в нарды. Самое большое здание разделено на несколько обширных помещений, вымощенных терракотовой плиткой. Никаких шкафов, есть только глубокие ниши, словно выдолбленные в каменной кладке, которыми издавна пользуются работники. Каждый очаг, особенно в кухне, оборудован широким дымоходом. Среди прочих строений высится печь, где выпекают хлеб, фокаччу, пироги. Есть голубятня, но без голубей. За низкой стеной – таинственный склон, поросший диким кустарником, карабкающимся из ущелья под неумолчное журчание воды. Здесь хочется жить, рождаться или умирать.