Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 28)

С капитаном мы познакомились злосчастным ноябрьским вечером 1436 года. Я поднимался по пустынному переулку, направляясь к своему временному дому в Галате после тщетных и утомительных поисков более действенного лекарства для умирающего дзовене Антонио, нежели пресловутое manus Christi. Вдруг меня обступили четыре мрачные фигуры: только кончики ножей поблескивали в темноте. Но не успел я даже по-настоящему испугаться, как явившийся из ниоткуда рыжебородый великан похватал всех четверых голыми руками и поочередно отправил кувырком вниз по склону. Великан проводил меня до дома, так что уже бездыханного Антонио и рыдающую сиделку мы обнаружили вместе; именно он помог подготовить тело и облачить его в подобающее платье; именно он снес юношу на руках, с неожиданной нежностью уложил на погребальные дроги и остался на скромные похороны в монастыре Святого Франциска.

Термо с женой и тремя дочерьми до сих пор живет неподалеку. Правда, дома он почти не бывает, возвращаясь два-три раза в год после долгих торговых плаваний, в ходе которых огибает на принадлежащей ему гриппарии все Великое море. Но с того самого вечера никогда не забывает заскочить ко мне и справиться о моих делах – тайком, накинув капюшон, поскольку справедливо опасается, что по ту сторону Золотого Рога, в Константинополе и особенно в венецианском квартале, за голову старого пирата-генуэзца до сих пор объявлена награда. А я откликаюсь всякий раз, когда ему в этом городе лжецов нужна помощь в делах законных и финансовых, ведь сам Термо едва умеет читать, а бумаги и писанину ненавидит, объявляя не более чем обманом и жульничеством; и в этом он безусловно прав.

Мир Термо совсем не похож на мой: он состоит из сделок, скрепляемых простым рукопожатием, из торга и мены, реальных вещей и людей, а не абстракций в виде букв и цифр. Только ради него я готов на кое-какие операции «вчерную», не оставляющие следов в моих записях, ни в мемориале, ни в ежедневнике, ни в главной книге, что освобождает Термо от необходимости идти к нотариусу, просиживать в приемных чиновников-коррупционеров из генуэзского консульства, а заодно и от византийских податей. Операций, которые нигде не записаны, в мире Якомо не существует: однако в мире Термо они есть.

Термо только что приплыл из Таны. Он хочет, чтобы Якомо оплатил партию икры и рыбьего клея, которую прислал Джованни да Сиена, ведущий дела с Корнарио; и еще, добавляет он, чуть понизив голос, три головы по сходной цене. Я сразу понимаю, что здесь что-то неладно: вероятно, эти трое рабов принадлежат вовсе не Джованни, а самому Термо, и тот хочет продать их из-под полы, заявив, чтобы избежать проверок и налогов, что они записаны на Джованни. Ладно, я сам этим займусь, а что до рабов, привлеку посредника, Пьеро даль Поццо: он человек надежный, умеет держать рот на замке. Завтра же отправлю дзовене Дзуането в Перу, с лодкой, чтобы перевезти товар в Константинополь, и комиссионными: стоить будет сущий пустяк, не больше трех иперпиров за все. В шутку добавляю, что для начала мне, однако, придется вписать имя Термо в главную книгу, дабы занести в реестр расходы на пошлину – естественно, на счет Джованни; по крайней мере, придется указать корабль, с которого выгружен товар: доставлено из Таны на борту гриппарии, принадлежащей Термо да Сарцане.

Термо даже не улыбается. Как ни странно, дела его на этом не заканчиваются: Якомо, говорит он, должен лично приехать в Перу и своими глазами увидеть кое-что важное. Нынче же, самое позднее завтра. Я не могу ему отказать и на следующее утро схожу с лодки на том берегу Золотого Рога. Термо, сгорая от нетерпения, уже поджидает меня на причале и сразу ведет туда, где стоит на якоре его «Святая Катерина». Капитан без обиняков заявляет, что продает гриппарию, а я должен помочь выторговать за нее как можно больше, поскольку он решил, забрав жену и дочерей, навсегда уехать из Константинополя и осесть в родном краю, где и станет доживать спокойно те немногие дни, что ему остались. Он мог бы предложить корабль турецкому перекупщику в Скутари, последнем порту, куда заходил перед отплытием в Перу, и тоже заработал бы прилично, но не захотел. Турки теперь скупают и строят суда самых разных размеров, большие и малые: возможно, вскоре то странное перемирие, что существует между двумя берегами пролива, будет нарушено, и тогда все кончится. Так что отдавать им «Святую Катерину», которая, при ее маневренности и скорости, может стать весьма опасным противником в войне против христиан, Термо не собирается. Нет, он хочет продать ее в Константинополе, только без всяких нотариусов, свидетелей и бумаг, без подписей и росчерков пера: оплата наличными, и не византийской, турецкой или татарской монетой, которая в Валь-ди-Магре или Луниджане гроша ломаного не стоит. Ему нужны исключительно золотые дукаты, флорины и дженовины, переданные из рук в руки в присутствии Якомо, и никого другого.

У меня нет слов. Такого я явно не ожидал. Термо совершенно прав, этому миру скоро конец, и чем раньше отсюда убраться, тем лучше. Я тоже собираюсь уехать, жду только прихода очередного республиканского конвоя, чтобы погрузить свой нехитрый скарб и отплыть. Правда, мне сказали, что придется задержаться еще на несколько месяцев из-за этой бездарности, греческого императора, который, видите ли, решил вернуться из Италии под охраной все тех же венецианцев, обильно осыпанный папскими благословениями, зато без денег, оружия и солдат, которые были бы ему куда полезнее. Но и я предположить не мог, что к тем же выводам пришел Термо, человек паруса и меча, у которого вся жизнь связана с Великим морем, даже жена и та черкешенка.

А ведь продать корабль непросто. Вглядевшись, я замечаю, что гриппария практически пуста: только ходят туда-сюда камалли под присмотром рулевого. Куда же подевались гребцы и команда? Наверняка Термо успел со всеми рассчитаться, а большую часть рабов-гребцов продал еще до прихода в Перу: возможно, в Скутари, тем же туркам, или тайком перегрузив на генуэзский корабль, идущий в Египет. Сама гриппария в приличном состоянии и может стоить несколько сотен дукатов; разумеется, если Термо хочет обернуться побыстрее, ему придется согласиться на меньшую сумму. Еще бы найти того, кто способен дать хорошую цену и у кого по нынешним временам водятся наличные… Гораздо надежнее и удобнее было бы просто выписать ему вексель, который обналичат сразу по прибытии в Геную. Но не для Термо: он хочет настоящие деньги, всю сумму разом и, черт возьми, немедленно. Ладно, найду ему покупателя, хотя это займет несколько дней. Гриппария, безусловно, заинтересует кое-кого из греческих судовладельцев, чьи корабли курсируют между Ираклионом, Салониками и Трабезондом, или тех левантийцев, которые как ни в чем не бывало продолжают набивать кошелек, нисколько не заботясь о турках и грядущем конце света.

Но и это еще не все. Термо ведет меня на пропахший икрой, рыбьим клеем и пряностями склад, где к столбу прикованы двое черкесских юношей. Да, я уже понял: о них, как обычно, позаботятся Дзуан и Пьеро, которым не составит проблемы найти покупателя, не объявляя происхождения товара. Но, помнится, голов должно быть три? Термо молча тащит меня по крутому склону к своему дому, жестом велит подняться на второй этаж, в большую комнату с камином и кухней. Я вижу улыбки его домочадцев: меня ждали. На столе овальное блюдо с блинчиками из трески, миска превосходной икры, только что привезенной из Таны, просяной хлеб, кувшин вина. Здесь его женщина, Дака, чьи красота и сила по-прежнему при ней. Здесь три его дочери. Но что это за коротко стриженный светловолосый мальчишка в бешмете жмется в углу? Если он раб, то отчего не на складе? Отчего не в цепях? Отчего прячет лицо и не поднимает глаз? Это не мальчишка, объясняет Термо, не желая ходить вокруг да около, это девчонка. Зовут Катерина, лет вроде бы тринадцать-четырнадцать, совершенно здорова, как заведено, и отныне принадлежит Якомо, если тот возьмет ее с собой в Венецию; Термо ему полностью доверяет. Цепи и веревки не нужны, девчонка не сбежит. Не зная, что ответить, я сажусь с ними за стол, но ем немного, пью и того меньше, в основном отмалчиваюсь, а после смущенно ухожу в сопровождении Катерины и Термо. На лодке, перед тем как распрощаться с капитаном, я будто бы мимоходом спрашиваю у него о цене. Термо, старый пират, торговаться не любит и вполголоса отвечает: как заведено. Ладно, через неделю добавлю к сумме, вырученной за корабль, еще двадцать дукатов за рабыню, которая на первый взгляд стоит гораздо дороже. Едва лодка отчаливает, Термо резко разворачивается и уходит, даже не попрощавшись, словно куда-то торопится, но мне кажется, что за мгновение до этого я вижу на его лице крохотное блестящее пятнышко. Нет, это невозможно: должно быть, просто отсвет, Термо ведь никогда в жизни не плакал. Я оборачиваюсь взглянуть на девушку. Она так ни разу и не подняла глаз ни на Термо, ни на меня и теперь сидит на дне лодки, обхватив колени руками и склонив голову, совершенно замкнувшаяся в своем молчании.

Так в моем доме при складе появилась Катерина. В книгу она не записана, а значит, и не существует, однако выходит во двор, поднимается и спускается по лестнице, молча слушается и выполняет всю нужную работу. Я ее почти не вижу, полностью доверив заботы о ней Марии, которая первым делом выбросила совершенно изодранную мужскую одежду. Потом она раздела девушку донага, заставив сбросить все, кроме оловянного колечка, снимать которое та отказалась наотрез, вымыла в горячей воде, а прежде чем одеть в рубашку и длинную юбку и сунуть ноги в пару грубых деревянных башмаков, всю ощупала и осмотрела, хотя и с явным пренебрежением. Бывший на Катерине корсет она сняла, не слишком туго обернув молодые грудки полосой ткани, чтобы те могли дышать. Сейчас новая рабыня выглядит даже слегка забавно: одетая служанкой, в рубахе, которая ей велика, с коротким ежиком отрастающих волос и взглядом побитой собаки. Странная, однако, путела: на днях я видел в окно, как она, присев в минуту отдыха у свежеструганых досок во дворе, делала на них угольком какие-то пометки. Неужто эта невежественная дикарка умеет писать? Или, того хуже, колдовские знаки чертит? Сглазить меня решила?