Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 105)

Катерина – личная собственность даже не Донато, а Джиневры, и ей очень хочется указать, что рабыню она купила на собственные деньги, а та верно и преданно служила ей долгие годы. Джиневра использует формулу полного освобождения, liberavit et absolvit ab eius servitute, однако немедленно перечеркивает ее, заменяя болезненными условиями, в результате чего вся процедура обычно оборачивалась не завоеванием истинной свободы, а лишь робкой надеждой на будущее: Катерине до самой смерти придется оставаться в услужении у бывшей хозяйки, поскольку та, вероятно, уже успела передумать и не собирается ее терять. Однако между оформлением имбревиатуры и белового документа должно было произойти некое событие, поскольку Джиневра, женщина более-менее крепкого здоровья, которая проживет еще много лет, в кадастровой декларации за 1458 год фигурирует уже как хозяйка другой пятнадцатилетней рабыни, не Катерины. Как следует из заметки Кастеллани, освобождение должно было стать полным и окончательным немедленно, 2 ноября 1452 года. Вероятно, тогда же Катерина и покинула дом, забрав с собой скромное приданое, обещанное ей Джиневрой и тщательно переписанное Пьеро: кровать, сундук с двумя замками, матрас, пару простыней, одеяло.

Возможно ли, чтобы здесь говорилось именно о ней? Я до сих пор не могу в это поверить. Будь это мать Леонардо, 2 ноября 1452 года ребенку уже исполнилось бы шесть с половиной месяцев, так что он неминуемо должен был лежать на коленях у Катерины, presentem et acceptantem, в старом доме на виа ди Санто-Джильо, завернутый в пеленки, как младенцы на фасаде Воспитательного дома; однако, родившись 15 апреля, он по-прежнему был сыном рабыни. Но где была Катерина в июле 1451 года? Тут сомнений нет: с мая 1450 года она находилась в доме Кастеллани, нянча Марию, дочь Франческо и Лены. Этот дом, из окон которого открывается прекрасный вид на Арно, был и остается одним из самых красивых дворцов Флоренции. Он построен на фундаменте средневекового укрепления, замка Альтафронте, совсем рядом с Уффици, ныне здесь расположен музей Галилея. Это последнее соображение, как ни странно, мешает мне принять столь невероятную гипотезу, хотя я целыми днями брожу по залам этого здания, от библиотеки на третьем этаже до подвала под могучими каменными арками древнего замка. Неужели именно здесь Катерина жила, именно здесь полюбила Пьеро?

Я принялся ретроспективно исследовать жизни всех действующих лиц Катерининой истории, всех тех, с кем она так или иначе пересекалась: Леонардо, Аккаттабриги, Пьеро, дедушки Антонио, рыцаря Кастеллани, Джиневры, Донато. Каждый новый сюжет сплетался с предыдущим, от каждого ответвлялись истории других людей, соединявших свои жизни, кровь, пот и семя, деливших хлеб и вино, боль, радость и надежду, порождавших поколения детей для будущего всего человечества. В этом плане Донато стал для меня ключом не только потому, что он сам по себе является одной из самых знаковых фигур того времени, эталоном предпринимательской дерзости, менявшей мир то к лучшему, то к худшему, но и потому, что в родную Флоренцию Донато вернулся из Венеции, где с переменным успехом жил и боролся за жизнь более сорока лет. Главное его предприятие в Венеции, золотобитная мастерская, всегда держалась на рабском труде женщин. А ведь Венеция была важнейшим портом, куда привозили черкесских и татарских рабынь из Таны, последнего форпоста европейской цивилизации и венецианской империи на северо-восточном побережье Черного моря. На самом краю света. Впрочем, тут архив приготовил для меня последний сюрприз: завещание Донато, составленное, по странному совпадению, единственным нотариусом, которому старый авантюрист доверял, сером Пьеро. Почти все свое состояние Донато отписал монастырю Сан-Бартоломео-а-Монтеоливето во Флоренции, неподалеку от ворот Сан-Фредиано, где повелел возвести склеп и капеллу для себя и своей семьи. В том самое месте, откуда происходит первая картина Леонардо, «Благовещение», висевшая здесь, вероятно, ab antiquo. И мне не верится, что это просто совпадение.

Свое ретроспективное путешествие я продолжил средиземноморскими путями, стараясь сделать те же остановки, что, вероятно, отмечали и путь Катерины: от Венеции до Константинополя, от Трапезунда до генуэзских колоний на Черном море, от Матреги до Таны и устья Дона. Я попытался своими глазами увидеть все те места, какие еще можно было увидеть, но обнаружил, что в нынешнем мире барьеров и стен куда больше, чем в мире Катерины. Самая красивая часть пути так навсегда и останется для меня несбыточной мечтой: проплыть вдоль восточного побережья Черного моря, от Трапезунда до Сочи и Азова, древней Таны в устье Дона; подняться по реке Кубань к ее истокам на высокогорье Кавказа, достичь двойной вершины Эльбруса. Тьма сгустилась над землями, откуда начала свое плавание рабыня Мария.

В этом путешествии, о котором с определенного момента можно теперь только мечтать, уже не помогут документы, маршрут не найдешь ни по одной навигационной карте, и даже стрелка компаса, бешено вращаясь, не указывает направления. Приходится остерегаться отмелей и острых скал, ужасов внезапного шторма и свирепых морских чудовищ, а ночью, засыпая на палубе стоящего на якоре на рейде корабля, – бесшумных и смертоносных нападений пиратов. За границами нашего мира все тонет в тумане веков: исчезнувшие цивилизации с их древними знаниями, сожженные в ходе войн и грабежей архивы, кровавое зарево, встающее над пожарами и разрушениями в ночь падения Константинополя.

Остаются голоса тех, кто побывал в этих местах: сильные, яркие, все еще пахнущие вином и сушеной рыбой воспоминания Иосафата Барбаро; сдержанные, размеренные, как ежедневная молитва посреди перечня цифр, счетов и денег, – Якомо Бадоера. Остаются имена, записанные Якомо в счетной книге: Термо и русской рабыни Марии. Дальше мы, увы, продвинуться не можем. Однако во тьме, пока не освещенной Историей, по-прежнему звучат те голоса и звуки, что слышала Катерина: саги и мифы исчезнувших горских народов, протяжные мелодии, слетающие в полнолуние со струн пшина, хороводный, кружащий ритм исламея, шорох ветра в кронах берез, грохот падающего с ледника водопада, волчий вой.

Последняя жизнь, пересекшаяся с Катерининой, – моя. Я – последний, кому посчастливилось с ней встретиться, увидеть, как она родилась, жила и умерла. Последний, впрочем, только в соответствии со шкалой времени, если бы время и впрямь существовало, если бы оно двигалось по прямой лишь в одном, а не во многих направлениях, или замерло некой константой, и мы, обманывая сами себя, называли бы ее реальностью, думая при этом о чем-то вполне конкретном, измеримом, а не о переменной, о бесконечности миров, измерений и возможностей, существования которых даже не ощущаем, кроме как в самых темных уголках памяти и в снах. У этих миров нет и никогда не было начала, не будет и конца.

Нет, мне не удастся рассказать эту историю. Что я и пытаюсь объяснить Катерине, раз за разом понуро усаживаясь за стол. Но она не понимает моих слов – или делает вид, что не понимает. А я, точно зная, чего она от меня хочет, тоже делаю вид, что не понимаю. И потихоньку смиряюсь с тем, что Катерина упряма и не уйдет, пока не возьмет верх.

Взявшись за более привычную мне форму, я мог бы подготовить прекрасное академическое исследование, критическое издание документов со всеми необходимыми учеными сносками и обширной аннотированной библиографией, которое никто никогда не прочтет. Или, как сейчас, попытаться рассказать историю. Я и пытаюсь, но сдаюсь практически сразу, буквально через пару страниц, и не только потому, что в этой цепочке слишком много звеньев, документов, вероятно, уже не существующих или даже никогда не существовавших, ясных и неопровержимых научных доказательств того, что все шло именно этим путем, а не каким-то другим. Ах, филология, самая неточная из всех точных наук! А может, я сплю и Катерина мне снится.

Но истинная причина в другом. История Катерины – это огромный, динамичный, текучий, как пересеченное ею море, сюжет, красивая сказка, пожалуй, даже слишком красивая, чтобы ее ограничить, зафиксировать в виде текста. Катерина свободна, она родилась свободной, кому под силу ее ограничить? Чтобы вещи и люди существовали, их не обязательно записывать в книгу. Кроме того, мне кажется, я только потому и вижу лица, слышу голоса каждого, кто прошел через ее жизнь, что знаю: все они – реальные люди, а не выдуманные персонажи в поисках автора. Они и в самом деле существовали, жили, страдали, любили. А вот единственная реальная история здесь принадлежит именно ей, Катерине. История девушки, у которой украли все: ее собственное тело, свободу, будущее. Но она оказалась сильнее, она в одиночку, ничего не боясь, обогнула весь известный мир, страдала, боролась, любила, побеждала.

Нет, написать эту историю решительно невозможно. Как дать ей голос? И какой? Какой язык?

Теперь мой черед, опершись на старое фортепиано, наблюдать за Катериной. Она по-прежнему стоит в углу, на вид спокойна, но, кажется, под этим спокойствием скрывается внутренний трепет. Я чувствую, что ей уже и самой хочется уйти, уйти свободной, потому что любой сюжет по-настоящему оживает только тогда, когда отпускает тебя и уходит прочь. Глядя на нее, я убеждаюсь, что эта девчонка меняет игру. Да, она дарит мне радость и свободу, как и любому, кого встречала, но на сей раз просит и кое-что взамен. Что-то невероятно простое, но вместе с тем ужасно сложное. Проснуться, как после долгого сна без сновидений. Открыть глаза.