Карла Валентайн – Патологоанатом. Истории из морга (страница 25)

Меня призвали «под знамена», потому что мое имя было внесено в список лиц, подлежавших мобилизации в случае возникновения в Великобритании чрезвычайной ситуации. В США есть подобная организация, которая сокращенно называется D-MORT. Расшифровывается эта аббревиатура так: «Disaster Mortuary Operations Team» (Судебно-медицинская группа для расследования катастроф). Какая чудесная аббревиатура! Когда смотришь на нее, сразу становится ясно, о чем идет речь, даже если не знаешь расшифровки. Сразу понимаешь, что люди, работающие в этой группе, должны быть обмундированы в форму спецназа. Как называется такая организация у нас, в Соединенном Королевстве? «The Forensic Response Team» (Судебно-медицинская команда быстрого реагирования) или сокращенно FRT. Для удобства произношения можно вставить в это сокращение букву A, что мы получим? Правильно, FART. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы наша служба называлась в сокращении так же хлестко и точно, как у американцев, но, в конце концов, «роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет». С тех пор я поняла, что те, от кого это зависит, не понимают ценность удачных аббревиатур, не понимают, что хорошее сокращение, как каламбур, может привлечь новых добровольцев. Достаточно сказать, что уже в то время, когда я неправильно употребляла слово технолог и работала в FART, я успела избавиться от многих иллюзий и хотела подняться вверх по служебной лестнице, чтобы попасть в число тех, кто принимает решения, и изменить ситуацию к лучшему.

Но, как бы то ни было, назначение в команду, расследующую причины и последствия этой массовой катастрофы, было для меня равнозначно приобщению к религиозному ордену. Во время прохождения курса судебно-медицинской антропологии я слушала лекции о массовых убийствах и захоронениях, посещала конференции, посвященные вопросам быстрого реагирования на катастрофы, а также состояла членом организации Международная Амнистия. Я посещала их собрания и была в курсе всех происходивших событий. Я читала книги о вскрытии и исследовании массовых захоронений в Югославии и Руанде, и знала, что возможно мне, как технику морга, когда-нибудь выпадет шанс участвовать в такой работе. И вот теперь, совершенно неожиданно, мне представился случай и самой сделать что-то по-настоящему важное. Я была страшно горда и благодарна судьбе. Я не хотела сидеть перед телевизором и в бессильной ярости сжимать кулаки, и мне выпала честь сделать что-то для тех, кто больше других нуждался в помощи.

В конце рабочей недели Эндрю отбыл в отпуск. В теплые края, оставив морг на Джун, и я была очень ей благодарна за то, что она отпустила меня в лондонскую командировку. Я прибыла в Лондон утром в субботу, 9 июля, прилетев туда из Ливерпуля. Самолет приземлился в семь часов, и это было намного быстрее, чем если бы я поехала поездом. В восемь я уже была в бывших казармах гвардейской артиллерии, где уже находилось много сотрудников моргов, по большей части, из Лондона и Южной Англии. Все необходимое для работы я привезла с собой: лицевую пластмассовую маску, специальную обувь и форму – я привезла ее на всякий случай. Захватила я с собой полотенца и туалетные принадлежности, понимая, что мне придется пробыть в Лондоне несколько дней. Всех нас поселили в один отель, но идти туда не было времени, и нам указали угол, куда можно было сложить вещи, а потом отвели в раздевалку, где мы и переоделись для работы.

Тела жертв были уже доставлены, и меня страшно поразило то, что вся система работала, как хорошо отлаженный часовой механизм. Сначала было проведено рентгеновское исследование всех трупов. Просвечивали их, не извлекая из мешков, чтобы обнаружить в телах опасные (например, шрапнель) или важные для расследования (например, фрагменты бомб) предметы. Исследование проводили рентгенологи в присутствии патологоанатомов. Местоположение каждого подозрительного предмета регистрировали, чтобы затем целенаправленно извлечь его из тела. После этого трупы аккуратно вынимали из мешков. После этого снова выполняли рентгеновское исследование, опять-таки в присутствии патологоанатома, чтобы удостовериться, что не было пропущено что-то важное.

Потом наступал наш черед. Техники и патологоанатомы работали вместе в четырех отсеках, где производились вскрытия. Каждая команда состояла из патологоанатома, двух техников морга, фотографа и сборщика вещественных доказательств из полиции, а также офицера антитеррористического отдела службы безопасности. Это было больше, чем при обычном патологоанатомическом исследовании, но приблизительно столько же людей участвуют в судебно-медицинских вскрытиях. Мы, техники, раздевали трупы, снимая с них одежду и украшения, их снимал фотограф, а затем эти вещи передавали опознавателям. Все было просто, если на трупе находился бумажник с личными документами, но в большинстве случаев с опознаванием возникали трудности.

Понятно, что я не могу входить во все детали этой работы, так как она очень деликатна – члены семей до сих пор оплакивают своих любимых, а выжившие жертвы – страдают от полученных ран. С моей стороны было бы очень жестоко слишком подробно об этом рассказывать.

Работа была очень напряженной. Она начиналась в семь утра и продолжалась до семи-восьми часов вечера. После окончания работы мы убирали помещение, готовя его к следующему рабочему дню. Я взяла с собой немного багажа, рассчитывая пробыть в Лондоне несколько дней, но прошло две недели, а я все еще была там. Все мы, работавшие в теснейшем контакте друг с другом, стали вскоре очень близкими друзьями: мы все жили в одной гостинице, вместе ели, вместе работали, а потом все вместе шли в бар, немного расслабиться и обсудить происшедшее за день, чтобы хоть немного сбросить напряжение. Именно там я познакомилась с Дэнни и Крисом, сотрудниками лондонского госпиталя «Метрополитен». Это были очень веселые и общительные менеджеры, которые совсем не походили на Эндрю. Соответственно, они по-другому относились к своим молодым техникам Джошу и Райану. Дэнни и Крис все время шутили и рассказывали о забавных случаях из практики. Они поддерживали нас, не девая упасть духом от работы. Мы приступили к исследованию больших фрагментов тел, затем меньших, передавая результаты и останки судебным антропологам. Время моей командировки истекло, и я вернулась домой.

Прошло шесть месяцев после террористического акта, я вернулась в муниципальный морг, и напряжение лондонской командировки постепенно отпустило меня. Но это были трудные месяцы, так как передо мной во весь рост встала непростая дилемма. Я была недовольна тем, что жизнь вошла в спокойную колею, или мне просто не хватало волнения от своего участия в очень важном и нужном деле? Новые возможности открылись, когда в «Метрополитен» появилась вакансия техника морга. Дэнни и Крис, помнившие меня по совместной работе в Лондоне, обратились ко мне и предложили это место.

Думала ли я о переезде? Хотелось ли мне работать в госпитале, а не в муниципальном морге? Хотелось ли мне учиться дальше?

На все три вопроса я давала себе утвердительный ответ. Да, да и еще раз – да. Это было разрешением дилеммы.

Я подала заявление и была принята на новую работу.

Даже с закрытыми глазами я могла бы понять, что, переступив порог станции Юстон, оказалась в Лондоне. В сравнении с севером здесь было труднее дышать – наверное потому, что в Лондоне температура всегда на пару градусов выше, чем у нас, или потому, что здесь больше высоких зданий блокируют циркуляцию воздуха, или больше выхлопных газов и дыма – знаменитый лондонский смог. Лондон, конечно, не Лас-Вегас, но он всегда производил на меня ошеломляющее впечатление: духота, яркость красок и громкость всех звуков, лужицы, подернутые радужной бензиновой пленкой, и толпы народа на тротуарах, из-за чего мне поначалу было трудно идти по улице прямо. Чтение, как я выяснила, было любимым времяпровождением лондонцев. Люди читали на ходу – журналы, газеты и даже книги! Они читали, идя по тротуару, входя на эскалаторы метро и – проявляя опасную беспечность! – переходя улицы. Я никогда не думала, что читать можно на ходу до тех пор, пока не приехала в Лондон. Я и сейчас живу в столице и полюбила ее странности и причуды: люди так любят читать на ходу, что натыкаются на фонарные столбы и даже на ярко-красный плакат с надписью: «Не кормите голубей!». Этот плакат какой-то шутник испортил, зачеркнув слово «голубей» и заменив его словом «тори». В Лондоне постоянно слышишь раздающийся из динамиков голос невидимого диктатора: «Не заходите за желтую линию, не стойте у края платформы» и «Не стойте на левой стороне эскалатора; проходите слева и стойте справа». Господи, как же много здесь правил! Тогда все это казалось мне странным и чуждым. Думаю, что волнение, связанное с переездом в «Большой Дым» и началом новой карьеры, было обусловлено впечатлением, которое произвела на меня июльская трагедия. Я надеялась, что это не продлится долго.

По прибытии в Лондон я поселилась в общежитии работников государственного здравоохранения – в доме, по соседству с которым находились тюрьма, психушка и кладбище. В этом месте можно было снимать фильмы ужасов. Дом был абсолютно неухоженным и обшарпанным, и мне показалось очень странным, что в нем живут люди, спасающие жизни людей в больницах. Дом напоминал фотографию из русского ГУЛАГа: разбитые окна, мышиные норки под шкафами на общих кухнях, забор, увенчанный колючей проволокой. Район был страшноватый, и я старалась не ходить там после наступления темноты. Часто, засидевшись у подруги за чашкой кофе, я вдруг обнаруживала, что солнце клонится к закату, вскакивала, и словно Золушка с бала летела прочь по Хай-Стрит, теряя туфельки, чтобы успеть в ГУЛАГ до захода солнца.