Карла Валентайн – Патологоанатом. Истории из морга (страница 24)

Когда труп был извлечен из мешка полностью, стало ясно, что это не самоубийство, а пошедшая криво любовная игра: на покойнике были надеты дамские трусики и чулки. Я даже подумала, что, вероятно, он был убит, а затем переодет – во всем его облике было что-то очень странное. Если, допустим, вы убили своего врага и хотите спрятать концы в воду, вы можете устроить нечто подобное с телом. Но патологоанатом уверил меня, что это маловероятно. Для начала, есть признаки, говорящие о том, что человек повесился сам – например, положение узла на петле. Есть и косвенные признаки – следы наркотиков в крови, гостиничный номер, забронированный на вымышленное имя, порнографическая программа, идущая по невыключенному телевизору и т. д.

– Это очень типично, очень типично, – сказал патологоанатом.

– Типично? – воскликнула я. – И насколько же это типично?

Я поняла, что ответить на этот вопрос довольно трудно. Хотя, как я уже говорила, коронер не производит вскрытие, он все же играет в нем заметную роль, так как надзирает за проведением расследования. Такие расследования проводят в случаях насильственной или неестественной смерти, в связи с чем коронер может возбудить дело. Коронер, по сути, должен ответить на четыре вопроса: кто был умерший, как, когда и где он умер? Если есть подозрение на эротическое самоудушение, то особую остроту приобретает вопрос «как?» Семья может сильно расстроиться из-за вердикта «несчастный случай», так как он подразумевает что-то необычное и не вполне нормальное, а коронер не уверен на сто процентов, что смерть была преднамеренной и, поэтому не хочет называть происшествие самоубийством. Таким образом, окончательное решение остается «открытым». Это означает, что статистика таких случаев является весьма спорной и ненадежной. Говорят, что в США ежегодно от эротического самоудушения умирает от пятисот до тысячи человек, как правило, мужчины. Надежной статистики относительно Великобритании не существует.

В таких случаях самую надежную информацию черпают из наружного осмотра, и самыми важными данными являются одежда и странгуляционная борозда на шее. Кроме того, разгадке причины способствуют обстоятельства смерти. Так зачем, в таком случае, вообще нужно вскрытие? Если все так очевидно и ясно, то почему бы не сертифицировать гибель человека, как смерть от удушья, и закончить на этом все исследование? Это невозможно по двум причинам. Во-первых, причиной смерти могло стать какое-то заболевание, которым страдал умерший. Возможно, человек, игравший со смертью, имел основания пренебречь предосторожностями. Возможно, он страдал неизлечимой болезнью, о которой ничего не говорил своим родственникам, например, о СПИДе или раке. Это было бы важно для родственников и бывших супругов. Во-вторых, Всемирная Организация Здравоохранения тоже должна знать правдивую статистику, и поэтому ее информируют о распространенности тех или иных заболеваний, чтобы можно было осознанно решать, на лечение каких заболеваний надо, в первую очередь, направить ресурсы и деньги. Аутопсия призвана не только помочь определить непосредственную причину смерти, но и внести свой вклад в знание о распространенности болезней в мире.

В этом случае мы наткнулись на странный сюрприз. В то утро, обследуя тело, мы обнаружили затычку в прямой кишке, которая была засунута так глубоко, что мы не сразу ее обнаружили. Я извлекла ее, потому что мне казалось более пристойным похоронить человека без этой штуки в анусе, а я умела извлекать оттуда инородные предметы после того, как научилась набивать прямую кишку марлей, когда помогала Саре бальзамировать покойников. Мне, действительно, не хотелось отдавать покойного семье с такой неприятной особенностью. Как они могли это воспринять? В конечном счете, наша задача – оставить покойника, насколько это возможно, в его естественном состоянии, сделав его как можно более совершенным, как снаружи, так и внутри. Затычка в прямой кишке не входит в уравнение «естественного состояния», но, положив ее в мешок, я надолго задумалась.

Самое поразительное в человеческом теле – это то, что все ткани выглядят по-разному, но все они имеют смысл и место, даже странный желтый фартук большого сальника, защитным одеялом покрывающий кишки. Это чудо какой-то сверхъестественной инженерной мысли, пусть даже люди часто пытаются манипулировать им с помощью веревок и инородных предметов, которые они засовывают в свои естественные отверстия.

Таков взгляд на ландшафт человеческого тела, так сказать, с передовых позиций. Иногда после первого разреза – того момента, когда занавес плоти открывается и обнажает ребра – мы видим патологию, которая помогает определить причину смерти: возможно, в животе накопилось много желтой жидкости (это явление называют асцитом), или мы увидим множественные переломы ребер. Иногда, как говорила Элизабет Бронфен, «…разрезав тело, вступив в лабиринт неведомого, мы, подчас, приходим к самим себе…» Как бы то ни было, ты уже внутри, и хода назад нет. Единственный выход – это копать глубже.

Глава 6

Грудной блок: «Дом не там, где находится сердце»

Я – гробовщик моего сердца. Каждый день я иду и извлекаю потрепанные остатки, кладу их в маленький гроб и хороню в глубинах памяти только для того, чтобы сделать то же самое завтра.

Я довольно часто смотрю фильмы ужасов, и сюжет обычно начинается с фразы: «Этот дом был построен на поле древних индейских захоронений!» или «В этом детском доме раньше находилась лечебница для слабоумных!», и, естественно, сразу становится понятно, почему в этом доме дети становятся одержимыми, а в шкафу оказывается дверь, ведущая в ад, и все такое прочее в том же духе.

Такие сюжеты нисколько меня не задевают и не пугают.

Приехав в Лондон, я поселилась непосредственно у кладбища, за углом находилась тюрьма, а напротив – психиатрическая больница. Если к этому добавить еще и индейское захоронение, то моя жизнь могла бы стать сюжетом какого-нибудь, снятого под очередной Хэллоуин, телевизионного ужастика. Но я отвлеклась. Что же заставило меня покинуть мой уютный дом и попытать счастья в обстановке, напоминающей клише фильма ужасов? Отчасти, это было желание копнуть глубже, больше узнать, испытать свою квалификацию техника морга на более высоком уровне. Мне хотелось поменять течение моей жизни, избавиться от уже порядком надоевшей рутины.

Утро 7 июля 2005 года я помню так хорошо, словно это было вчера. Мы с Джун работали с трупами – каждая со своим – в восемь часов утра. Эндрю, как обычно, сидел в своем кабинете и делал отчет – перед предстоящим отпуском. Мы с Джун не слушали радио, мы спорили о том, какую запись нам включить – «Аркейд Файр» (я тогда стала поклонницей этой группы) или тему Ганнибала Лектера из «Молчания ягнят» на музыку Баха. Мы заключили пари, не помню уже о чем, и Джун выиграла. Это было честно.

Мы проводили наружный осмотр, готовясь к приезду патологоанатома, но в тот день все пошло не по расписанию. Доктор Сэм Вильямс приехал намного раньше обычного, чем очень нас удивил. Сэм Вильямс, высокий, стройный человек, всегда придерживавшийся типично английских «приличий». Он был всегда немного неловок, но на этот раз он буквально ворвался в прозекторскую, бросил на стол папку и поставил на пол портфель. Мы с Джун оторвались от трупов и опустили блокноты. Сэм бросился к приемнику и включил радио.

– Вы слышали, что произошло?

– Нет, а что? – удивленно и встревоженно спросила Джун.

– Мы здесь с половины восьмого, – добавила я, – и ничего не знаем.

Когда находишься в прозекторской, сосредоточившись на аутопсии, весь мир вокруг перестает для тебя существовать.

– В Лондоне был взрыв, – сказал нам доктор Вильямс, бледный, как полотно. – Возможно, их было два. Полиция полагает, что это не было случайностью.

Мы не знали, что сказать по этому поводу, но понимали, что нам надо продолжать работу с трупами, которые заслуживали нашего внимания. Однако радио было включено, и мы слушали его, чтобы точно узнать, что случилось. У всех нас были друзья и родственники в Лондоне, мы все были встревожены ситуацией, и, естественно, хотели знать, что происходит. Собственно, мы никогда не проводили вскрытия в тишине; обычно мы обсуждали то, что видели, или делились воспоминаниями о предыдущем вечере. На этот раз, однако, никаких разговоров не было, только бормотание приемника в углу, отдававшееся негромким эхом от стен и плиток пола.

По мере того, как шло время, отпадая, словно кожа, отделенная от плоти, нам открывалась правда, как ребра и брюшная полость. В британской столице произошел теракт, парализовавший ее жизнь. В городе, в разных его районах, были взорваны четыре бомбы, линии связи были повреждены, и люди часами не могли узнать о судьбе своих близких. Это был катаклизм, равного которому наше поколение не переживало никогда в жизни.

К концу дня меня отправили в Лондон на работу во временный морг, который был развернут в рамках операции «Тесей». Предстояло исследовать места всех четырех взрывов, собрать улики, тела погибших, остатки взрывных устройств и перевезти их в одну криминалистическую и судебно-медицинскую лабораторию, достаточно большую для того, чтобы вместить все подлежавшие исследованию предметы и тела жертв терактов, а также огромное число специалистов, которых надо было привлечь к этой исполинской работе – техников морга, патологоанатомов, антропологов, рентгенологов, опознавателей, сотрудников антитеррористического отдела, представителей Интерпола и многих, многих других. Для этой цели в центре Лондона, на месте старых казарм, надо было возвести целый городок из палаток и сборных домов в соответствии с планом экстренных действий на случай чрезвычайных ситуаций. Возведение городка началось вечером того рокового четверга, а завершиться оно должно было утром в пятницу.