Карла Наумбург – Как перестать срываться на детей. Воспитание без стресса, истерик и чувства вины (страница 10)

Тогда я не понимала, но теперь знаю, что моя раздражительность, нетерпение, фрустрации и крики вовсе не были основной проблемой. Нет, конечно, были, но точнее следовало бы назвать их проблематичными симптомами. Так мой мозг и тело реагировали на постоянные триггеры. Теперь, хорошенько поразмыслив над этим, я могу назвать четыре главных триггера.

Собственно рождение ребенка. Через несколько часов после рождения дочери я позвонила своему деду и сообщила хорошую новость. «Что ж, — мрачно проговорил он, — это кризис, но ты справишься». Тогда я еще не понимала, что значат его слова, поэтому списала все на ворчание вечно недовольного старика. Теперь я знаю, что он один сказал мне правду. Ежедневная рутина ухода за младенцами и тоддлерами — самый настоящий кризис, и для большинства людей, включая вашу покорную слугу, он связан с радикальными изменениями в жизни. Детям все время что-то надо, они непредсказуемы и неудобны, а я не была готова ни к первому, ни ко второму, ни к третьему.

Рождение ребенка перевернуло всю мою жизнь, повлияло и на научную карьеру, и на профессиональные планы, и на отношения. Я не рассчитывала, что материнство будет волшебной сказкой, но и не предполагала, что моя жизнь настолько радикально изменится. Я словно вернулась в колледж, на первый курс: никого не знаешь и пытаешься завести новых друзей, не понимаешь, что надо от жизни, и в какую сторону ни посмотри — рядом кого-то тошнит. Вот только теперь роль взрослой должна была играть я, а не кто-то другой.

Дополнительным осложняющим фактором стало то, что я сама росла в неблагополучной семье; я прошла через все: неоднократные разводы обоих родителей, их наркотическую зависимость, психические заболевания, постоянные вопли; меня надолго забирали у матери и отца. И хотя теперь родителем была я, сам факт наличия в моей жизни детско-родительских отношений превратился в триггер, запустивший множественные реакции, причем большинство этих связей я даже не отслеживала. Я знала, что со мной что-то происходит, но не догадывалась почему.

Тревожность. В конце октября 2008 года я вернулась домой из роддома со здоровым ребенком и сильнейшей послеродовой тревожностью; впрочем, об этом я даже не догадывалась (я имею в виду тревожность, а не ребенка). Я жила в постоянном страхе, вплоть до того, что начала спускаться по лестнице, съезжая на попе, так как боялась споткнуться и упасть с ребенком на руках.

Особенно хорошо мне запомнился один случай, когда дочери было около шести месяцев. Вечером, перед тем как лечь спать, я, как обычно, зашла к ней в комнату проверить, дышит ли она. Как и во все другие дни, ее маленькая грудь поднималась и опускалась в медленном размеренном ритме. Я на цыпочках вышла, закрыла дверь и легла спать. Почти тут же в моей голове нарисовался сценарий, как моя дочь перестает дышать и мне приходится вызывать 911. Врачи скорой помощи вбегают в дом, но запинаются за обувь и зимние куртки, сваленные на лестнице в крошечной прихожей. Они не успевают помочь ребенку вовремя, а все потому, что я не убрала одежду.

Так я лежала несколько часов, думая о том, что надо бы пойти убраться. И одновременно беспокоилась, что разбужу мужа, который устал не меньше моего. При этом я знала, что с ребенком все в порядке и скорая не должна приехать к нам с минуты на минуту. Но ужасная парализующая мысль, что дочь перестанет дышать, пока я лежу и накручиваю себя всю ночь, и мне надо бы проверить, как она (иначе к чему все эти терзания?), не давала мне покоя. Однако если бы я встала с кровати, я бы тем самым признала, что мои мысли и чувства стали совершенно неконтролируемыми. Я попыталась убедить себя в том, что все хорошо, но ничего не вышло; я продолжала лежать и представлять грузных врачей скорой помощи в синей форме, которые спотыкаются о мои зимние ботинки, кроссовки и розовые мокасины, взбегая по лестнице, чтобы спасти моего бездыханного ребенка. Итог можете себе представить: я не спала всю ночь и многие другие ночи тоже. В голове постоянно крутились думы и тревоги обо всем ужасном, что может случиться с моим ребенком.

Детские болезни и травмы. За первые пару лет материнства мне пришлось столкнуться с многочисленными детскими болезнями и травмами, включая трещины костей, ожоги, хронические ушные инфекции, операции на ухе с установкой аэрационной трубки в барабанную перепонку и бесконечный круп (вирусное заболевание, при котором опухает горло, появляется лающий кашель, а в самых тяжелых случаях — затрудненное дыхание). Вдобавок к детским болезням моя близкая родственница оказалась в реанимации с острой реакцией на лекарства (сейчас с ней, к счастью, все в порядке).

О, и помните, я рассказывала, как съезжала по лестнице на попе, потому что боялась упасть? Так вот, в шесть лет моя дочь все-таки упала с лестницы и сломала руку. Не помню, было это до или после того, как нашей школьной медсестре пришлось вызывать скорую, потому что у дочери случился приступ астмы.

Не срываться при таких исходных данных? Да вы шу­тите.

Все это время, что бы ни случилось, я напоминала себе: нам повезло, мы счастливчики, потому что наши травмы и болезни относительно легкие, у нас есть медицинская страховка и доступ к качественному здравоохранению. Но я ни разу не задумалась о том, как сильно все эти переживания повлияли на мою психику. Моя тревожность росла, росла и выросла выше крыши. Я непрерывно беспокоилась о здоровье и безопасности дочерей. Я жила в состоянии круглосуточной гипербдительности, и постепенно это довело меня до ручки, выжало из меня все соки, и срыв стал лишь вопросом времени.

Усталость. Умом я понимала, что проблемы со сном крайне негативно влияют на все аспекты жизни человека. В самом начале своей карьеры клинического соцработника я несколько лет проработала в психиатрическом стационаре и своими глазами видела, какую важную роль играет сон в успокоении хаотичных мыслей и взрывных эмоций. Но я не провела параллелей со своей ситуацией. Вместо того чтобы честно признать, как сильно я устала и как негативно моя усталость влияет на повседневные жизненные функции, я носила ее как знак отличия. Я успеваю все, а литры кофе и темные круги под глазами тому подтверждение!

Вот только я ничего не успевала. Я проживала дни на кофеине и сахаре и в конце концов вогнала себя в порочный круг: днем я кое-как перебивалась, заедая стресс, а всю ночь ворочалась от тревоги. За пять лет я сильно прибавила в весе; мне поставили диагноз апноэ — распространенное расстройство сна, при котором ночью люди на короткое время перестают дышать. Нарушения сна возникли быстро и незаметно, я даже не поняла, что происходит, но они были очень серьезными и я просыпалась уставшей, хотя мне казалось, что я крепко спала всю ночь.

Вместо того чтобы честно признать, как сильно я устала и как негативно моя усталость влияет на повседневные жизненные функции, я носила ее как знак отличия.

Теперь я понимаю, как мои триггеры — рождение ребенка, тревожность, детские болезни, усталость — совпали и наложились друг на друга, сделав ситуацию невыносимой. Но от усталости и загруженности я не могла даже взглянуть на ситуацию со стороны. Вместо этого я решила, что мне просто не хватает силы воли и твердости. Я помешалась на книгах по самопомощи и воспитанию, надеясь предотвратить и исправить все, что могло пойти не так. Я не расслаблялась ни на минуту и, по сути, превратилась в ходячую говорящую красную кнопку, которая при малейшем прикосновении могла сдетонировать. К несчастью для меня, я почти круглые сутки находилась в обществе двух маленьких подрывателей, которых хлебом не корми, а дай нажать на кнопку.

Я все время размышляла, планировала, предугадывала. Сколько дней подряд можно кормить детей макаронами с сыром, а когда уже хватит? Когда начинать тревожиться из-за того, что ребенок сосет палец? Что если мой ребенок дальтоник? Ставить ли детям классическую музыку? Давать ли пробиотики и, если да, какого производителя? Волноваться ли о том, что они пишут буквы зеркально? Я тревожилась даже из-за того, что тревожусь. Я стала мастером тревожности.

Однажды я позвала бебиситтершу, и та, выслушав нескончаемый поток инструкций и указаний, улыбнулась и произнесла: «Ого. Должно быть, трудно так много всего помнить». Ох, дорогая, подумала я, ты даже не представляешь. А потом сразу заволновалась, не стала ли я одной из тех назойливых гипербдительных родительниц, превратиться в которых мне страшно не хотелось.

Теперь я понимаю, что так много тревожилась по мелочам, потому что все важное — главным образом здоровье и безопасность моих детей и других членов семьи — вызывало слишком сильный страх. Я не могла сосредоточиться и удерживать внимание, я стала обо всем забывать, ронять, разбивать и терять вещи. Я задержала диссертацию, а вскоре стала нарушать дедлайны по книгам. Я спала все меньше, продолжала набирать вес и вымещала злость на детях. И сколько я себе ни обещала больше на них не орать, ничего не менялось.

Я срывалась на детей постоянно.

В конце концов побороть срывы мне помогла не сила воли и не советы гуру. Ничего не менялось, пока я не прислушалась к человеку, который знал меня лучше всех: к своему мужу. Тот уже несколько месяцев твердил, что у меня, вероятно, расстройство сна, а я отказывалась его слушать, потому что ну, сами понимаете, кто слушает мужа? Но он не отступал, и я записалась к сомнологу, который в итоге поставил мне диагноз и прописал лечение. Я начала лучше высыпаться.