Карл Ясперс – Переступить черту. Истории о моих пациентах (страница 75)

Его дальнейшее поведение было спокойным. — Он принял решение развестись с женой. Через несколько недель он был совершенно благоразумен. Причину своего заболевания он видел в следующем: его кровь так кипела, что он очень хорошо мог мысленно представлять себе людей и видеть их глазами, так как он думал о них. 200 рабочих он видел тоже при сильном возбуждении. «У людей даже на хватало смелости посмотреть на меня, у меня, должно быть, очень изменились черты лица». Из-за страха перед Бауэром о каждом человеке, который к нему подходил, он думал, что тот хочет застрелить его. Он корректирует и свою идею насчет изобретения: в ней нет ничего особенного. По его словам, он этим больше не занимается. «Все свои мысли теперь я опять направил на мою семью.»

В последующие недели при пожелании покинуть лечебное заведение заметен лишь очень незначительный аффект, который в то время связывали с хроническим алкоголизмом. В это время он неоднократно пытается узнать, где находится его жена, но безрезультатно. Уже 2 июля он пишет своей жене: «Дорогие Мария и мама! Теперь я знаю только работу и общаюсь с людьми лучшего круга. Пьянство полностью исключено. Я хотел бы посвятить себя лучше природе… Когда я вернусь домой, начнется новая жизнь. Это может стать уже скоро возможным, но может затянуться и на несколько недель. Все это зависит от врачей. Пожалуйста, напишите мне уже на этой неделе, если никто не приедет, как у вас дела, что делают дети, здоровы ли все вообще, и наконец, не образумились ли уже Мартин Бауэр, а также Карл. Принести семье такое несчастье. Но я терпеливый, мама, вы знаете. Я полагаюсь на Бога и никого не боюсь. Вы это уже имел возможность видеть. И опять настанет час, когда мы будем все вместе. На этом я заканчиваю свое письмо в надежде, что все здоровы. С уважением Мориц Клинк».

6 сентября К. выписали здоровым. Сразу после выписки он опять регулярно работал, но, по свидетельству жены, деньги домой не приносил. Была куплена новая мебель (ведь старую К. продал, когда жена сбежала от него) приблизительно за 475 марок, в кредит. Супруги опять стали жить вместе. Пил он так же, как и раньше. Жена ничего не может сказать о каких-либо особых чертах его характера. Она находила его вполне нормальным. Единственное, что бросается в глаза, это то, какую литературу он предпочитает читать. Он не читает газет, совершенно никаких, он читает только определенные книги, которые откуда-то приносит. Уже 3 года назад он заказал у одного коммивояжера книги, которые жена затем не приняла. Что это были за книги, она не знает. У него была Седьмая книга Моисея, он иногда ее читал и держал под замком. Он рассказывал, что в ней, якобы, написано, что можно увидеть духов. То, что он сам видит духов, он никогда не говорил. Из Лейпцига он заказал себе книги о целительстве: как говорит он сам, для того, чтобы сориентироваться насчет камней в желчном пузыре, которыми страдала его жена. Из Америки он получил книги от «Prof. Sage», но отказался от них, так как это было слишком дорого. В марте 1912 г. он заказал у «Prof. Roxerie, Kingstown» свой гороскоп. «Он так описал мне мою жизнь, как будто он на самом деле был у меня», и, якобы, предостерегал, чтобы он опасался одного известного лица. От дальнейших услуг он отказался из-за высокой цены, хотя профессор и снизил ее с 25 до 4 марок.

Второй психоз (июнь 1912 г.)

При такой непланомерной жизни обоих супругов не могла осуществляться регулярная выплата кредита за вновь купленную мебель. И поэтому 7 мая ее увезли. Итак, его жена с детьми опять пошла к матери, а он стал снимать жилье. И хотя, как говорят, мебель еще раз привезли обратно, жена не захотела снова вернуться к нему. В течение всего года К. волновался очень мало или совсем не волновался, теперь он снова пришел возбуждение. Изо дня в день его мучают мысли: «Моя жена безразлична ко всему этому, хорошо, пусть делает, что хочет». «Вот уже 10 лет как женат и торчишь дома один». «Если она хочет, то отпусти ее». «Это ведь нехорошо, жить у чужих людей». Такие и другие мысли приходили к нему по вечерам. Утром он сразу же уходил на работу, трудился весь день — работа стала даваться ему легко — ни о чем не думал, но вечером в 7 часов, когда он возвращался домой, все и начиналось. Он ни с кем не делился, ни одному из своих товарищей он ни о чем не рассказывал. Путь домой он выбирал так, чтобы пройти мимо дома своей тещи и увидеть детей. Иногда это удавалось, но чаще нет. Затем он ужинал, сидел в одиночестве и в 10 часов шел спать. Спал он хорошо, и ничего особенного ему не снилось.

За все время с момента, когда увезли мебель, он видел свою жену три раза: в тот же день (7 мая) и два дня спустя он ходил к ней (она теперь жила у тещи), чтобы попытаться уговорить ее вернуться. Все было напрасно. 27 мая (в понедельник после Троицы) он пошел в трактир, где его жена работала официанткой, чтобы поговорить с ней. Ничего не получилось, потому что было много людей, и она должна была обслуживать их. «На всякий случай» он уже заранее написал письмо, которое он передал ей, сказав, что она может прочитать его дома. В нем было написано, что так жить дальше нельзя, что она должна все как следует обдумать, чтобы снова жить вместе, «он попробовал решить все добром». А если она не захочет, то он лишит ее прав на детей и отдаст их сиротскому попечительскому совету на воспитание. Он обратил ее внимание на то, какая у нее будет слава, и на то, что о ней будут говорить люди и т. д. Жена тут же вскрыла письмо, немного прочитала, затем разорвала его и бросила в огонь. Пока она читала, хозяйка тоже с ехидством заглядывала в письмо. К. был чрезвычайно возбужден, однако остался за столом и напился в компании двух друзей. Вечером он рано лег спать.

К. твердо заверяет, что за все это время у него не было никаких отношений или половых связей ни с одной девушкой. В этом направлении он не предпринимал никаких попыток. «У каждого свой дар.»

Сначала он думал, «бабы всегда сразу возвращаются, не придут через три часа, придут через три дня, не придут через три дня, придут через три недели, не придут через три недели, тогда не придут никогда». Он сначала «не принял этого всерьез», предпринял первые шаги к разводу и к тому, чтобы лишить жену детей, был вызван в суд, но затем очень сильно разволновался, оставил это дело, немного успокоился и стал думать: «Я еще все хорошенько обдумаю, а сейчас иди работай».

В субботу, 1 июня, он работал до вечера, почувствовал себя не очень хорошо, появились беспокойство и чувство страха. Это были первые предпосылки психоза, который он перенес в последующие дни в Маннгейме. В субботу (8 июня) он поступил в здешнюю клинику и не обнаруживал больше никаких психических отклонений.

Объективный анамнез очень скуден. Хозяйка, у которой он жил в последние недели, отзывается о нем, как о прилежном и трезвом работнике. В ночь с воскресенья на понедельник он стал беспокоиться, увидел какие-то образы, которые надвигались на него и хотели с ним что-то сделать. Он боялся, что его жена проникнет в комнату, занавесил окна. Во вторник он поступил в больницу, был большей частью спокоен, затем опять впал в общее беспокойство, скреб пол: его жена, якобы, сидит под ним, он слышит и видит ее. Пятна на полу были для него глазами других людей. В ночь с четверга на пятницу он был очень беспокоен, стучал в двери, сказал, что доктор выиграл деньги и должен их забрать.

Очень обстоятельным является самоописание Клинком своего психоза. Его письменные и устные показания остаются совершенно одинаковыми, он явно имеет превосходную, константную память. По прошествии короткого времени после психоза он начал писать собственную историю своей болезни, однако затем отказался продолжать. На написанное настолько замечательно, что мы полностью приводим его здесь. В первой части речь идет о его браке. И хотя встречаются некоторые повторы, мы приводим его без сокращений, так как оно дает хорошее представление о личности и ее бедах. Во второй части речь идет о психозе.

Самоописание приводится дословно со всеми орфографическими и грамматическими ошибками. Делом моих рук является лишь некоторая перестановка больших по размеру частей для сохранения правильной хронологии, а также отметка абзацев и выделение курсивом некоторых слов.

Самоописание болезни. Первая часть

В дирекцию психиатрической клиники в Гейдельберге.

Я излагаю мою супружескую жизнь, а также мою болезнь следующим образом. Я поженился, 13 декабря, 1902 года в Ф. С начала мы жили вместе счастливо, 15 августа 1904 мы переехали в Маннгейм, и несчастье постучало к нам в дверь. Примерно в середине марта, 1905 моя жена поступила на Гугманнштрассе, которую называют Эренштрассе, уборщицей, и тому, чего она еще не знала, она научилась, там в компании проституток. Она там работала до 22 мая 1910 или до 22 мая 1909 года, этого я не могу сейчас точно утверждать. У нее было трое детей, двум из которых я дал свое имя, а третий остался у своего отца в Ф. у господина А…! Со мной был несчастный случай, затем 4 или 10 мая при укладке забетонированных железобетонных рельсов, который один из них пятиметровый рельс у земли отломился и упал мне на голову, поранил меня с правой стороны головы, а также поранил правую ногу. Моя болезнь происходит не из-за большой выпивки, а это в основном мысли и беспокойство о моей жене и детях. Я ведь признаюсь, так как я выпивал, то дошло до того, что я в прошлом году попал в больницу. Потому что 2 января 1911 года, я взял жильца по имени Мартин Бауэр, а тот завязал отношения с моей женой и она его сразу полюбила. Во время карнавала мы были на маскараде в Людвигсхафене, с того момента все стало ясно. Когда я все узнал, то Мартин и Карл Бауэры меня как следует отдубасили. После этого я указал моей жене Марте Катц и Мартину Бауэру на дверь и оповестил полицию, чтобы Мартин Бауэр не мог снимать жилье. Он работал тогда у меня в синдикате Угольное объединение промышленного порта. Из-за честолюбия я ушел 9 мая 1911 с работы, потому что меня все знали. 16 мая я навел справки на фабрике зеркал и сразу получил работу. Я работал 17 мая 1911 до восьми вечера, когда в 8 3/4 пришел домой перед дверью стояли дети и плакали. Когда я спросил почему они плачут то они ответили мне что мама ушла и тогда я спросил, где она, у бабушки ли она или в городе! И тогда я получил ответ, что она, якобы, удрала с Мартином Бауэром. 18 мая я ушел с работы на фабрике зеркал и 19 мая опять начал работать в синдикате Угольное объединение. Меня беспокоило, что моя жена исчезла вместе с Бауэром и что они отлично поживают! а я должен заботится о ее кровных детях, которых я признал, но на самом деле не мои кровные и не были ими. К счастью, при всем моем волнении я все же еще знал, как быть, и сделал так, что на нее наложили домашний арест, что подтверждено в томе девять. Внесено на странице сорок девять, в окружном управлении Великого герцога. Я жил сегодняшним днем, но беспокоился о том, что дальше будет, со мной и с детьми. Там где я жил, мне все время нашептывали, что моя жена принимала многих господ, что мне опять пособило к волнению. И когда наступило 1 июня, я должен был или захотел выехать из квартиры, в волнении, я продал всю мебель, и где я ничего не мог получить, я дарил ее потому люди мне ничего не давали. Двух детей Адольфа и Фриду Катц, названных Клинк я послал к бабушке. Мою дочь Марию Клинк, которая родилась 6 февраля 1904 в Ф., я взял с собой туда, где я снимал жилье, и платил за ребенка четыре марки. Я жил тогда у господина С., М…штрассе, дом…, на втором этаже. Но и тогда я не мог совладать с собой, все время думал, что еще со мной может случиться, что затем и произошло, это ни в коем случае не из-за выпивки, иначе я уже давно попал бы в больницу, это были только мысли, волнения и заботы, что моя жена совсем не беспокоится обо мне болтается с другим и не собирается уходить из официанток. Со мной она больше никуда не ходила, у нее было достаточно других господ, и когда я раньше уходил на работу, она была уверена, что я не вернусь домой весь день, и могла делать, что ей вздумается. Но когда я возвращался домой, дети мне рассказывали, что кто-то был у нее, что она запиралась, и если детям 15, 12 и 8 лет, то легко представить, что они это видят и им интересно, что там происходит, и поэтому они мне все рассказывали и я их очень любил и давал им чего-нибудь. И вот моя жена уже седьмую неделю как ушла от меня, я жил беспокойно, но работал каждый день, не мог больше есть, выполнял очень тяжелую работу, так я продержался, выпивая, до 21 июня, 23 июня 1911 года меня доставили в больницу в Маннгейме, а 25 июня я попал в клинику в Гейдельберге до 6 сентября 1911 года. Я хотел развестись уже в прошлом году, сделал бы я это, то не попал бы в этом году в клинику в Гейдельберге. Мне уже очень многие советовали, чтобы я больше не ходил к своей жене, что ничего хорошего не будет, если мы будем жить вместе. Послушался бы я господина доктора К. в прошлом году, как он мне сказал, что я должен развестись с ней, как я был у господина доктора К. в комнате для допросов, и я сказал, что я это сделаю, когда выйду на свободу, но это не получилось, потому что мы помирились, только ради детей я сделал это. Ну и вот??? повторяется старая история, сначала мы жили хорошо. 6 сентября меня уволили, я работал пять дней на фирме А… по торговле лесом, потом я пошел на масляную фабрику Н…, там я проработал 9 дней, пока мы с 20 сентября опять не стали жить вместе, я с женой и детьми. Я купил у фирмы Ф. мебель с выплатой кредита по векселю каждого 15-того числа по 20 марок и 21 марку квартплаты, и все бы было хорошо, если бы моя жена захотела. Сначала ей все нравилось, а потом она стала грубить мне из-за того, что я купил мебель по векселю. Я уже внес 41,70 марку, и погасил четыре векселя и внес квартплату до 1 апреля. Мою жену не интересовали больше семейные дела тогда я тоже пал духом, старшего сына, который у нас был, я тоже не имел права приучать к работе, что меня тоже задевало, он уже год, как не учился в школе, но не проработал и шести недель, я приучал его, к работе, и если он этого не будет делать, то я отправлю его в трудовую колонию, и поэтому в семье все время были ссоры. Она каждый день работала официанткой, ухаживала за другими господами, и иногда не возвращалась ночью домой, и если бы я вмешался, меня бы засадили. Так у меня появились большие враги, но и большие друзья, которые были на моей стороне. Она уже собиралась сбежать в прошлом году с трамвайным кондуктором, какая это мать, ведь у нее нет любви к своим детям? это было первое, что я узнал 7 сентября после того, как меня выписали из гейдельбергской клиники. Кондуктор ее еще уговаривал, чтобы она все обдумала, прежде чем опять вернуться ко мне. Ему удалось сойтись с ней, и он каждый день приходил в мою квартиру, что доказано хозяином дома. Он и обратил внимание на то, что трамвайный кондуктор каждый день приходит к моей жене, но приходило и много других господ. И не надо быть пьяницей, если все это принимаешь близко к сердцу, как женщина может крутить мужчиной, кроме того этот мужчина с трамвая женат, и у него один или двое детей. Я выведал, что он дал моей жене двадцать марок, она должна была купить ему три рубашки что она и сделала. Рубаки стоили двенадцать марок, а что же случилось с восьмью марками???