Карл Уве Кнаусгор – Моя борьба. Книга четвертая. Юность (страница 5)

– Тогда давай сзади, что ли! – в отчаянии выпалил я, не до конца понимая, что это означает. Лина прильнула ко мне своим тоненьким телом и закрыла мне рот поцелуем. Несколько секунд – я ощутил ненавистную судорогу в паху, трусы промокли от спермы, и я отстранился от Лины, а та, полная дразнящего желания, не осознавала, что за миг настроение у меня совершенно переменилось.

На перроне она с маленьким рюкзачком на спине стояла рядом со мной, сунув руки в задние карманы брюк. До отправления поезда оставалось шесть минут. Мимо нас в вагон то и дело заходили пассажиры.

– Я до киоска добегу, – сказала она, взглянув на меня, – тебе взять чего-нибудь?

Я покачал головой:

– Хотя да. Колу.

Она поспешила к киоску «Нарвесен». Хильда посмотрела на меня и улыбнулась. Ларс опустил глаза. Эйрик уставился вдаль, на порт.

– Сейчас, когда ты собрался в одиночное плаванье, – он обернулся ко мне, – я дам тебе совет.

– Ну? – сказал я.

– Думай, прежде чем делать. Старайся, чтобы тебя не застукали. И тогда все будет хорошо. Если, например, захочешь, чтобы кто-нибудь из учениц тебе отсосал, пускай, ради всего святого, под стол спрячется. Ясно?

– А это не двойная мораль? – спросил я.

Он рассмеялся.

– И если ты там себе девушку заведешь и будешь ее поколачивать, то бей по тем местам, где синяков не видно, – добавила Хильда, – и ни в коем случае не по лицу, даже если очень захочется.

– По-твоему, мне сразу две нужны? Что одна тут, а вторая – там?

– А почему бы и нет?

– Одну будешь бить, а другую нет, – сказал Эйрик. – Для равновесия лучше не придумаешь.

– Еще советы? – поинтересовался я.

– Я как-то смотрел по телеку интервью с каким-то старым актером, – сказал Ларс, – его спросили, есть ли у него в жизни такой опыт, которым он хотел бы поделиться со зрителями. Он сказал, что да, есть. Душ в ванной надо вешать так, чтобы лилось точно в ванну. А не то весь пол зальешь.

Мы засмеялись. Ларс с довольным видом огляделся. Из-за его спины показалась Лина. Она вернулась ни с чем.

– Там очередь была, – сказала она, – но в поезде есть буфет.

– Есть, – кивнул я.

– Пошли?

– Ладно, – согласился я, – как говорит Флекснес[2], вот и ладушки. Хватит с меня этого вашего Кристиансанна!

Они по очереди обняли меня. Эту традицию мы завели во втором классе гимназии – каждый раз, встречаясь, мы обнимались.

Потом я закинул на спину рюкзак, подхватил чемодан и следом за Линой вошел в вагон. Они помахали мне, а потом поезд тронулся и они побрели к парковке.

Почти не верилось, что это было всего два дня назад.

Я отложил книгу и, свернув еще одну самокрутку и отхлебнув холодного кофе, перечитал три написанных предложения.

Машин возле магазина стало меньше. Я сходил на кухню за яблоком и снова уселся за письменный стол. За следующий час я написал три страницы. В них говорилось о двух пареньках из поселка, и, насколько я мог судить, получалось неплохо. Наверное, еще страницы три – и можно заканчивать. А что, хорошо – в первый же день я здесь написал целый рассказ. В таком темпе у меня к Рождеству целый сборник наберется!

Поднявшись, чтобы выбросить гущу из кофейника, я увидел, как по ведущей от магазина дороге едет машина. Она остановилась возле дома завхоза, и из нее вышли двое мужчин лет двадцати пяти. Оба крепкие, но один высокий, а второй пониже и пополнее. Я взял кофейник, наполнил его водой из-под крана и поставил на плиту. Мужчины поднялись к дому. Чтобы они меня не заметили, я шагнул в сторону.

Возле входа шаги стихли.

Они что, ко мне пришли?

Один что-то сказал другому, и тишину в квартире разбил звонок.

Я вытер руки о штаны, прошел в коридор и открыл дверь.

Тот, что пониже, протянул руку. Лицо у него было квадратное, подбородок тяжелый, рот маленький, а глаза хитрые. Над верхней губой – темные усы, на щеках – щетина. На шее – толстая золотая цепочка.

– Реми, – представился он.

Я растерянно пожал ему руку.

– Карл Уве Кнаусгор, – сказал я.

– Франк, – представился высокий и тоже протянул мне огромную лапищу. Если у первого лицо было квадратным, то у этого круглым. Круглым и мясистым. Толстые губы, царапины, почти розовая кожа. Жидкие светлые волосы. Он походил на ребенка-переростка. И глаза добрые, прямо как у ребенка.

– Пригласишь войти? – спросил тот, которого звали Реми, – ты тут, говорят, один сидишь, вот и решили тебе компанию составить. Ты ведь пока в деревне никого не знаешь.

– Ой, – сказал я, – очень мило. Проходите!

Я отошел в сторону. Мило! Что за херню я несу? Мне что, пятьдесят лет?

Они вошли в гостиную и огляделись. Реми закивал.

– Тут в прошлом году Харрисон жил, – сказал он.

Я взглянул на него.

– Он до тебя учителем работал, – пояснил он, – мы сюда часто приходили. Он клевый был.

– Очень прикольный, – поддакнул Франк.

– Никогда не отказывал, – сказал Реми.

– Мы по нему дико скучаем, – добавил Франк, – можно сесть?

– Да, конечно! – сказал я, – хотите кофе? Я уже кофейник поставил.

– Кофе? Да, спасибо.

Они сняли куртки, положили их на подлокотник и уселись на диван. Туловища у них смахивали на бочки. Руки у Франка были такие же толстые, как мои ноги. Даже повернувшись к гостям спиной, я ощущал их присутствие, оно наполняло всю квартиру, отчего я чувствовал себя слабым и по-девичьи субтильным.

«Очень мило». «Хотите кофе».

Да что ж за херня, чашек-то у меня нет! Только та, что я с собой привез.

Я открыл шкафчик над плитой. Разумеется, пусто. А потом открыл дверцу снизу. Там, рядом со сливным шлангом, стоял стакан. Я ополоснул его, насыпал кофе в кофейник, легонько постучал им о плиту и вынес в гостиную. И огляделся, выискивая, на что бы его поставить.

Ладно, пускай будет «Райский сад».

– Ну чего? – спросил Реми, – чего скажешь, Карл Уве?

От фамильярности, с которой этот незнакомый человек назвал меня по имени, мне стало не по себе и щеки запылали.

– Да я не знаю… – ответил я.

– Мы сегодня на тусу собираемся, – сказал Франк, – в Грюллефьорд. Поедешь с нами?

– У нас в одной машине есть место свободное, и мы знаем, что в алкошоп ты сходить не успел, но у нас и на тебя выпивки хватит. Ну, чего скажешь?

– Даже не знаю, – проговорил я.

– Ну ты че, хочешь в пустой хате сидеть и по клавишам долбить?

– Да пускай сам решает! – вступился Франк.

– Да-да, ясное дело.

– Я поработать хотел, – сказал я.

– Поработать? Это чего делать-то? – спросил Реми, но тут заметил пишущую машинку. – Ты чего-то пишешь?