Карл Штробль – Лемурия (страница 33)

Едва мне стало отчетливо ясно, что Иван знает, что такое «эмпуза», я двинулся к нему. До сих пор вижу, как он попятился от меня, как вжался в угол, когда я схватил его за горло. Я встал перед ним.

– «Эмпуза» – что это значит? – спросил я. И тут я увидел, что к нему вернулся страх, оттесняя дерзкое презрение, каковое он так долго позволял по отношению ко мне. Иван хитро подмигнул мне, но теперь я знал, что он собирается сказать правду.

– Так она себя называла, – проскрипел он.

– Кто?

– Она стала такой на Крите. Полгода жила в Самарийском ущелье, у гор Лефка-Ори. Я водил ей овец, и она приносила их в жертву…

– Так какое у слова «эмпуза» значение?

– Такое же… – Иван замялся. – Такое же, как у слова «вурдалак» – в Албании, «упырь» – в Болгарии, «мура» – в Галисии, «брукса» – в Иберии. Древние греки называли их «ламии» или «эмпузы». Все народы всего мира знают об этих тварях.

– А я не знаю всех твоих мудреных слов. Какой в них смысл?

– А смысл такой – есть такие люди, чья жажда настолько сильна, что они приносят в жертву нечистому свою человечность. В подобии жизни они существуют и после того, как сошли во гроб.

Я отпустил его. Я понял достаточно. Меня откармливали в этой мраморной тюрьме для… для вампирши? Мое дряблое, раздутое тело было всего лишь вместилищем крови? Мои кровеносные сосуды должны были расшириться, чтобы из них можно было с легкостью извлечь все соки? Так я, значит, – подношение для вампирши, приходящей каждую ночь и пьющей до полного насыщения! Чем больше я отдаю ей, тем реальнее она становится. Легковесная, как тень на заре, в последние ночи она стала неподъемной ношей, гнетущей и давящей. Ее дыхание, проникающее даже через камень, окутывает меня смрадным саваном разложения. Дыхание, что способно расплавить мрамор… Но, возможно, изменение свойства камня – лишь иллюзия, и я один наблюдаю его. Мой разум отравлен эманациями эмпузы. Мышцы и нервы, мой мозг – все насыщено жгучим ядом разложения.

Осознание правды принесло с собой ледяное спокойствие. Зная о своей болезни и потере контроля, я вновь обрел отвагу. Я не собираюсь отступать, особенно сейчас, когда противник известен. Я твердо намерен сорвать куш в двести тысяч франков – несмотря на жуткое соседство нежити, вопреки всем ужасам этой гробницы.

Стремясь к телесной форме, вампирша должна подчиниться законам физики. Желая вернуться к жизни, она, дура, не понимает, что жизнь можно отобрать и еще раз. Я разорву паутину, сплетенную вокруг меня. Да, паутину, тщательно замаскированный капкан – но я остаюсь в нем добровольно, и каждый заработанный здесь грош окупится сполна. Склеп – это моя тюрьма: ноги путаются в невидимых нитях, а руки, скованные липкими тенетами, прочными, словно струны арфы смерти, при каждом движении наполняют стоячий воздух усыпальницы гармониями распада.

Но мне хватит сил выстоять. Я крепок, тучен, откормлен ее же стараниями! И двести тысяч франков – на расстоянии протянутой руки, ибо сегодня последняя ночь. И уж этой-то ночью я буду так бдителен, как никогда в жизни. Я почти победил!

Слышно, как постепенно засыпает город. Невзирая на осенний холод, я отворил склеп, чтобы тихие отзвуки Парижа сладко нашептывали мне о жизни. Той жизни, в чей водоворот я намерен окунуться с моим новообретенным состоянием в две тысячи франков. В ночных облаках сияют отражения множества огней. Они ярко мигают, перемещаясь взад и вперед в определенном порядке. Это вспышки электрического рекламного щита, обещающего роскошную ванну, театральное представление или увеселительный круиз… Я терпеливо жду.

Около полуночи зеленое свечение в моей тюрьме усиливается. Я смотрю на медную табличку с именем Анны Федоровны Василисской… Но дышу спокойно, как будто сплю… Теперь медная табличка медленно растворяется в зеленом сиянии. Она становится меньше и круглее – превращается во что-то, напоминающее ослиное копыто, – и в зеленом свете то тут, то там проявляются вокруг нее клубы слабого красного тумана. Но вот последний из них исчезает, оставляя зияющую четырехугольную черную дыру в мраморе.

Затем из дыры вырывается легкий ветерок, похожий на дуновение вьюги пасмурным зимним днем. Ветерок сворачивается в клубок, становится плотнее, приобретает форму – и снова кто-то стоит у моей кровати…

Я вижу глаза мадам Василисской, ее крупный нос, ее полные губы – кроваво-красные, с трудом прикрывающие крепкие, белые, заостренные зубы.

Все эти черты уже знакомы мне по тому портрету, продемонстрированному прежде. Она склоняется надо мной, целует меня… Я обхватываю руками ее горло, чувствую, как мои ногти впиваются в ее плоть. Это ощутимая плоть, вовсе не эфемерная. Задыхаясь, вампирша бьется, увязнув во мне, – упирается руками мне в грудь… но я держу ее своими толстыми лапами-окороками и не отпускаю. В какой-то момент мы падаем с кровати, оба катаемся по полу, как сцепившиеся кошки. Все это время я крепко держу ее за горло. Все ее тело сотрясают конвульсии. Эта плоть создана из моей же крови, и она правдоподобна до дрожи! Я вцепляюсь в нее, как гончая, мои зубы таранят ее горло… ее движения делаются слабее… слабее… наконец она больше не может сопротивляться.

Но я хочу быть уверен, что действительно победил. Мой рот наполняется кровью. Ах, да, это всего лишь моя собственная кровь, поэтому пить ее не зазорно – я всего-навсего возвращаю то, что изначально принадлежало мне! Долгое время она лежит совершенно неподвижно. Я встаю. Соленый вкус наполняет мой рот, губы слегка слипаются, руки покрыты кровью, моей собственной кровью – я ее отвоевал! Эмпуза лежит, вытянувшись, на полу и не дышит. Мраморный склеп помрачен, зеленому излучению конец. Я просидел всю ночь, не зажигая света. Но внутри меня свет горит ярче солнца – ибо я свободен, я победил. Утро поздней осени выдалось серым и хмурым. Эмпуза покоится, распростершись, на полу, с перекушенным горлом. Она мертва во второй раз, эта хитрая мадам Василисская. Я смотрю ей в лицо – и отстраняюсь. О, это последняя уловка перед тем, как уступить мне! Она приняла облик Маргарет – желает убедить меня, будто я убил свою ненаглядную. Ну уж нет, Маргарет никак не попала бы сюда. Я ударяю труп-оборотень ногой по лицу, отпихиваю в угол. То-то же Иван удивится, когда придет… И вот уж разгорается день… Я свободен.

Проливая кровь

Околоченные гвоздями подошвы крушили стеклянные клинья, укрепленные мудрым кладбищенским сторожем поверх ограды. Трое юнцов, снарядившись стремянкой, одолели препятствие – их тени беспокойно метались в свете луны, игравшем на бутылочном стекле. Один из них подал руку – и помог научному светилу Эвзебию Хофмайеру, страдающему от одышки мужчине в накрахмаленном парике, подняться вослед. Доктор явился при полном параде – поверх лосин и шелковых чулок надел сапоги с широкими голенищами. Теперь его худосочные икры торчали из них, будто стебельки из почвы. Эвзебий ступал, держась за руку мрачного типа. Сетуя на трусость светила тихим ворчанием, провожатый двигался по верхнему краю ограды так же спокойно, как если бы то была проселочная дорога.

Двое парней бросились с высокой стены прямо в густые заросли колючей ежевики, раскинувшей живописно вьющиеся побеги и сотнями иголок впившейся в ноги нежданных посетителей кладбища. На фоне небольшой чащи из низкорослых деревьев темнела крыша домика сторожа, а за ней – тонкий шпиль часовенки, будто нанизавший на острие маленькое серебристое облачко. Над дверью хижины сторожа мерцал светильник из олова, отпугивающий злых духов и призраков, – его отблески придавали теням людей дикий вид. Но вот тени заскользили по надгробиям. Эвзебий Хофмайер двинулся через погост, шаг в шаг за своими провожатыми, ступавшими с уверенностью исконных обитателей ночи. От самых древних, полузабытых могил они перешли в ту часть, где находились куда более ухоженные захоронения, а из нее – к самым свежим холмикам, где земля была пропитана недавно пролитыми слезами, а в воздухе прямо-таки улавливались отголоски чужого горя.

– Кажется, нам сюда, – прошептал доктор, касаясь ограды носком своего ботфорта. Но трое его спутников, обладавших более точными сведениями, повели его дальше во тьму, к новому надгробию под старым немым кипарисом. Сталь лопат застучала о камень, высекая искры. Троица мужчин, налегая на черенки и упоры изо всех сил, принялась раскапывать захоронение. Доктор журил их за слишком уж громкий шум – а ну как засекут господ за неподобающим делом?

– Отличная была девчонка эта Вероника Хубер, – буркнул один из парней, глубоко вбивая полотно лопаты в мягкую почву. – Красивая и добродушная. Ее жених отправился на фронт. Мать, конечно, погибла, и из-за этого она так истерзалась, что жизнь ей сделалась не мила.

Эвзебий нервно щелкнул крышкой своей серебряной табакерки. Он начал проявлять нетерпение – работа шла слишком медленно. Деревья вокруг начали шуметь недовольно, и их ветви вели себя, словно черные птицы, пытающиеся заглушить свет взмахами крыльев.

Слабое сияние луны едва-едва проходило за густую завесь облаков – будто невидимая высшая сущность наблюдала за миром сквозь узкие щели в маске; а в середине пустого неба, прямо над колокольней, парило облако в форме изящной летающей ладьи, озаренное лучом уже скрывшегося за западной околицей солнца. Доктору оно напоминало испанскую галеру, груженную серебром и терпящую в открытом море крушение. Он полюбовался им недолго, а потом вернулся мыслями к реальности. Парни о чем-то шептались, забыв о работе и тихо переминаясь с ноги на ногу в сторонке.