Карл Штробль – Лемурия (страница 32)

Не предполагал, что неумеренное потребление пищи провоцирует нездоровый голод. Так происходит с гусями, откармливаемыми ради печени и потрошков. Может, меня также откармливают, как гуся? Но с чего бы вдруг?..

Сегодня я впервые заспался. Хотел приступить к работе вчера вечером, как обычно, но мои мысли были спутаны как никогда. Вчера праздновали Радоницу. Огромная толпа людей заполнила кладбище с первых утренних часов и оставалась до наступления сумерек. Парижане повсюду искали могилы предков и молились за них. Венкам, цветам и свечкам не было счету. Гомон гулял над могилами. Почти весь день перед моим мраморным домом собирались группы людей. Первыми посетителями оказались две женщины, одетые в черное. Они вели за собой дитя, маленькую девочку. Возможно, это были жена и мать кого-то из покойников. Ребенок смотрел на меня большими испуганными глазами.

– Мама, – спросила она, – это же тот дядя, запертый в склепе на целый год?

Женщины оттащили малышку в сторону. Они сочли, что глазеть на человека в клетке неприлично – кладбище всяко не зоосад! Через пятнадцать шагов маленькая девочка забыла и обо мне, и обо всем остальном на погосте. Она висела на руках у женщин, подтянув ноги кверху, и какое-то время они так и носили ее по тропкам, как маленького ангела.

Не все посетители отличались таким хорошим воспитанием, как у этих дам. Кое-кто хотел вовлечь меня в разговор. Небо то затягивали дождевые облака, то озарял солнечный свет; я наблюдал зевак то в ярком сиянии дня, то в полумраке. В конце концов я уселся ко входу в склеп спиной.

Ближе к вечеру навалилась зловещая тишина. Иван принес мне ужин, и, пока я сидел и раскладывал его по тарелкам, в дверную щель сунулся кто-то еще.

– Мсье! – воззвал он. – Минуту внимания, прошу!

Это был молодой человек со свежим лицом. Судя по его наружности, он продавал какую-то ерунду или ремесленничал – что-то в этом роде.

– Мсье, – повторил он, – не оставайтесь тут более. Лучше забудьте об этих проклятых деньгах! Уходите… она уже дважды укусила меня в горло…

При этих словах Иван прыгнул вперед, как дикий зверь. Я никогда не видел его таким. Растрепанные усы, казалось, встали дыбом, как у кота. Он занес кулачище и погрозил им молодому человеку. Тот втянул голову в плечи, что-то пробормотал и испуганно скрылся в сумерках. Кладбище снова укуталось в тишину.

– Это еще что за явление? – спросил я.

Иван ухмыльнулся.

– А мне почем знать, – ответил он своим нудным, дребезжащим голосом.

Но я-то знал – это пекарь мадам Василисской. Дважды укушенный в шею?..

Я устал от постоянного напряжения воли, требовавшегося, чтобы целый день сносить внимание толпы, и заснул как убитый. Проснулся я в напряжении, с ощущением беспокойства внутри, чувствуя что-то на правой руке и на горле. Мой взгляд упал на небольшую запекшуюся корку крови над левым запястьем. Аккурат на краю небольшой раны. А ранок таких – несколько. Мне показалось, что меня укусили в это место. Я не могу подобрать лучшего слова для такого типа раны, ибо кожа вокруг нее была белого цвета и дряблая, и выглядела так, как будто на нее на ночь наложили припарку. Я схватился за горло и обнаружил там похожую рану.

Стараюсь не думать о том, кто мог оставить их мне. Возможно, подражатель сержанта Бертрана? Неужто на свете взаправду существуют такие люди, полные неконтролируемых зверских желаний? Бродят ли они по ночам по кладбищам, калеча трупы? Сгодился бы в качестве хорошей замены мертвецу несчастный, обреченный дневать и ночевать в склепе, урвавший малую толику нормального сна? Ночи нынче холодные. Нужно плотнее закрывать двери гробницы. Если я не намерен околеть тут, надо бы попросить Ивана принести обогреватель. Мрамор остывает быстро… Спросил слугу, как он собирается готовить склеп к зиме. Тот посмотрел на меня так, будто ни словечка не понял. Некое мрачное наитие посоветовало мне скрыть от него ранки непонятной природы, так что я поднял повыше воротник и рассучил рукава рубахи. Ох, и цепкий же взгляд у этого татарина! Чувствую себя так, будто утаиваю от него некий постыдный проступок.

– Мне нужна печка, – выкрикнул я в его ноздреватое лицо. – Понимаешь? Тепло!

Иван кивнул. Внезапно мне кое-что пришло в голову.

– Послушай, Иван, – спросил я, – а почему ты сам не попытался заработать эти двести тысяч франков? Ты мог бы! Вакансия открыта для всех – почему же ты не подал заявку?

Тут я увидел, как этот угрюмый брюзга и ворчун впервые выказывает яркую и совершенно несвойственную ему эмоцию. Черты его лица исказились гримасой ужаса. Сложив два кривых, заскорузлых пальца вместе, он неуклюже перекрестился и забормотал в усы:

– Нет, нет, ни за что, ни за что…

Я не знаю, почему меня тоже охватил ужас при этом «нет-нет» и с чего я вдруг весь задрожал, словно меня окатили кипятком и ледяной водой одновременно.

Я схватился за бокал с вином, чтобы справиться с паникой. Край рукава приподнялся, и взгляд Ивана упал на ранку над моим запястьем. Ужас отступил, а затем растаял на его лице, уступив место улыбке, застрявшей там, между уродливых кожных болячек.

Приходила Маргарет, долго стояла у мраморного порожка перед входом в склеп. Над ее шляпкой с чайными розами качалась голая ветка. Ее глаза были полны слез, катившихся по бледным щекам. Она была так близко – посланница жизни, искусительница… Париж, чьи отголоски жизни я постоянно слышал, будто подослал ее ко мне, чтобы я подчинился искусу. Противостояние длилось почти час…

– Эрнест, – сказала она. – Я прошу тебя… Выйди оттуда! Ты меня больше не любишь? Я позволяла тебе поступать по-своему… Я хотела, чтобы ты верил, что я такая же сильная, как и ты, но я больше не могу выносить твоего присутствия здесь. Позволь мне забрать тебя отсюда. О, Эрнест, ну посмотри на себя! Что за глупость – жертвовать своим здоровьем и жизнью только ради каких-то денег. Разве мы оба не были счастливее, когда не знали, как будем расплачиваться за следующий ужин? Помнишь тот вечер в моей комнате? А ту нашу прогулку по Фонтенбло? В ресторане нам принесли огромный счет – и мы улизнули, даже и гроша не заплатив! О, как мы смеялись… а ты давно смеялся? Если любишь меня – ну же, выходи!..

Я стоял в трех шагах от нее, держась обеими руками за край стола. Тысячи слов любви были готовы сорваться с моих губ. Тысячи подтверждений моей тоски по ней и нежности рвались из моего сердца. Но мне не разрешалось говорить, если я хотел честно завоевать свой приз. Я мог позволить выражаться только своим глазам. Но сможет ли красноречивый взгляд объяснить, почему я не могу отсюда уйти, зачем взвалил на себя эту ношу, почему исполнен решимости заполучить эту награду? И что пути к возврату уже нет, что я – узник собственного отяжелевшего тела? Но прежде всего я должен остаться здесь для разгадки тайны склепа – для того, чтобы узнать, что же такое дыхание эмпузы.

– Видел бы ты, что о тебе пишут в газетах, – продолжала Маргарет. – А что друзья о тебе говорят! Ты послал отчет в университет – все судачат о том, что по ночам ты видишь какой-то свет…

Ого, а вот это уже интересно. И что же, что они об этом думают?

– …говорят, ты сошел с ума и это какая-то форма бреда. Я в это не верю – я знаю, что ты сильный человек, – но…

Ах, «сошел с ума»? Ну да, другой реакции от самодовольных догматиков, наверное, и не стоило ждать. Да пусть думают обо мне что хотят! Как будто здесь, в склепе, меня такие вещи волнуют!

– …но ты же не хочешь, чтобы оскорбления этих людей перестали быть бесплодными, скажи мне? Я не хочу, чтобы ты лишился там рассудка! О, как я люблю тебя, Эрнест. Как я люблю тебя… Я больше не могу этого выносить.

Я тоже не мог вынести этого дольше, будучи близок к обмороку. Неимоверным волевым усилием я дал ей знак – «уходи», после чего отвернулся и долго стоял, пока ее тень не исчезла с мраморного пола, покуда рыдания не затихли среди могил.

Но она – верная, добрая; самая лучшая любовь, какая только может быть у смертного мужчины! – посетила меня снова, уже ночью. Она поборола ужас перед кладбищами – а ведь раньше дрожала от одной только мысли о ночном погосте! Ну конечно, кто, как не моя отважная маленькая Маргарет!.. Ночью я очнулся от тяжкого забытья – сейчас часто сплю именно так – и осознал, что больше не один. Кто-то склонился ко мне и поцеловал – болезненно и несказанно азартно. В зеленоватом свечении вижу силуэт женщины. Отвечаю ей поцелуем, не проронив притом ни слова. Мне запрещено говорить, но целоваться – дозволено… Маргарет обнимает меня с удивительной силой, рожденной тоской и терзаниями. Маргарет – кто, как не она? Все мое тело покрыто ранками. Это следы укусов, шрамы от ее неистовых поцелуев. Я бессильно шатаюсь. Плоть кажется бескровной. Мышцы затекли и размягчились, кожа увяла. И раны не заживают просто так – их покрыла отвратительная мокрая короста, подобная той, что скапливается у Ивана на гноящемся лице. Маргарет приходит теперь каждую ночь… каждую ночь.

Иван проговорился. Что ж, я знаю, что такое эмпуза. Выпытал-таки. Он все знал, и это было видно по его глазам, по плохо скрываемому интересу к моим ранам – он, казалось, считал и оценивал их. Я видел такой испытующий, оценивающий взгляд на боксерском ринге, когда оба избитых и окровавленных соперника медлят перед тем, как нанести нокаутирующий удар.