Карл Шрёдер – Пиратское солнце (страница 5)
2
Чейсон и его товарищи коротали ночь, забившись внутрь зыбкой, ажурной сердцевины огромного облака. Выбираясь из тюрьмы, Мартор — мальчишка — прихватил маленький педальный вентилятор, которым пользовался тюремный садовник. У вентилятора были пара ремней, которые перекидывались через плечи, сиденье на короткой стойке и две педали, укрепленные над трехфутовым пропеллером. Любой, кто взглянул бы на беглецов, нашел бы зрелище жалким и несуразным: трое заключенных медленно пробираются между облаков размером с город, один как сумасшедший крутит педали, а двое других ухватились за его плечи. Облака по левую руку выглядели как серые силуэты, окаймленные ярко-голубым небом — колыбелью далекого солнца. Полотнища белого пара и проходы между ними усыпали синеву спиралями и стенами, уходящими в бесконечность. Справа облака белели отраженным светом на фоне бездонного индиго. В этих глубинах не светило искусственных солнц; в устрашающей бездне, известной как зима, жилищ не водилось.
Они спорили, не двинуться ли в ту сторону.
— Да не поймают нас! — настаивал Мартор. — Мы можем красться повдоль окраин цивилизации, прижимаясь к сумеркам, пока не достигнем края Слипстрима. А потом…
Тут его прервал циничный смех Ричарда Рейсса:
— Мы, трое обессиленных, умирающих от голода заключенных, в тонюсеньком тряпье? Ты предлагаешь нам, парень, обречь себя на холод и мрак, где мы будем крутить педали этой маленькой штуковинки, — он подергал за ремешок вентилятора, — четыреста или пятьсот миль до безопасных мест? Чем мы будем питаться? Надеждами?
Они сердито уставились друг на друга, и Чейсон Фаннинг не мог не улыбнуться, глядя на контраст между ними. Никто бы не спутал широкие скулы, высокий лоб и величественный нос, которые являл миру Ричард, с мелким хитрым личиком Мартора. Полузаморенный и перепачканный Мартор скорее смахивал на юного прохвоста, плутишку и проныру из казарм — на себя, собственно, самого. Здесь величавый, пусть и замызганный, Посейдон был противопоставлен кошмару любой матери.
Он дал им какое-то время попрепираться, потому что занятие это, кажется, вливало в них жизнь. В конце концов, однако, Чейсон сказал:
— Я вынужден согласиться с Ричардом. Нам нужна еда и одежда получше. Кроме того, полицейские акулы найдут нас, будь светло или темно, а рыскать они могут и дальше и быстрее нас.
Так что, когда три солнца Формации Фалкон замерцали и потускнели, они осторожно прошуршали в серый туманный кокон и приготовились ко сну. Троица надорвала свои рукава и связалась между собой свободными концами обрывков; Мартор — по иронии судьбы сильнейший из них — не стал снимать с плеч лямки вентилятора. Все машинально пошарили в карманах на предмет чего-либо, что могло бы улететь, хотя за день они не раз обшаривали краденую униформу тюремных охранников.
В разрывах дымки виднелись темнеющие облака, разбрасывающие по небу огромные столбы розового света. Привычное зрелище успокаивало; все трое родились и выросли в этом воздушном мире. Единственная знакомая им сила тяжести создавалась рукой человека — во вращающихся городах в форме колес, которые усеивали освещенные пространства вокруг искусственных солнц Вирги. Однако Чейсон прекрасно понимал, что небо вокруг никак не слипстримовское, потому что он вырос в городе Раш, небеса которого никогда не пустовали. Здесь же с угасанием света не зажигались городские колеса; воздух не полнился водяными каплями размером с дом, или прозрачными сетями ферм с их плавающими галактиками растительной жизни, или тысячей и одной повозкой и прочим инвентарем бурной коммерции. Между цивилизацией и зимой не было твердых границ, но если бы такую проложили, то сейчас они бы находились, в чем он был почти уверен, от нее не по ту сторону.
Когда полностью стемнело, они попытались уснуть. Безуспешно.
— Какая ирония! — проговорил через некоторое время Ричард Рейсс. Чейсон вздрогнул, а подергивание за рукав рубашки сообщило, что и Мартор тоже.
— Что? — раздраженно переспросил адмирал, который вроде бы уже задремывал.
Ричард тяжело вздохнул:
— Целые месяцы я провел, мечтая выбраться из этой проклятой адской дыры. Месяцы провел, воображая, на что будет походить моя первая ночь на свободе. О, я тщательно прорабатывал свои фантазии, господа! Атласные простыни, ласковая тяжесть, теплый свет свечей. Как я скучаю по силе тяжести! И вот мы тут, окутаны беспросветной тьмой, еще более глухой, чем в камерах, которые мы оставили. Если бы не тот факт, что я слышу, как вы дышите, и как ты, Мартор, беспрестанно чешешься, ха, я бы подумал, что я все еще там. Эти последние часы… похожи на сон.
Чейсон кивнул. Ночами в камере он иногда терял грань между сном и галлюцинацией. В темноте и невесомости это было нетрудно.
Мартору повезло, что ему разрешили пользоваться маленькой тюремной центрифугой. Без гравитации, с которой приходилось бороться, были обречены со временем ослабеть даже самые стойкие заключенные. Ваши кости через несколько месяцев становились хрупкими, ваши конечности едва могли пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы сопротивляться, когда за вами приходили охранники. Элементарное лишение веса гарантировало Формации Фалкон тишину и отсутствие беспорядков в их заведении.
Чейсон отказался слабеть. Каждое утро, лишь только свет возвращал его в мир, он начинал мягко отскакивать от стены к стене, вытянув руки и ноги. Вот пальцы его левой руки касались бетона, чтобы оттолкнуться от него, затем, через несколько мгновений, противоположной стены касалась его правая рука. Он отталкивался то одной ногой, то другой, и постепенно увеличивал темп до тех пор, пока не начинал отталкиваться обеими ногами и останавливаться с помощью обеих рук — или, когда не мог остановиться, принимал удар на плечо. Он выискал все мыслимые способы упражняться на этих стенах и по ходу дела выучил очертания всех до единого бугорков и выступов, оставшихся после строителей.
И ни одно из этих упражнений не помогало с главным: с его ощущением цели, угасающим с каждым месяцем. Жизнь Чейсона всегда строилась вокруг исполнения долга, и вдруг его не стало. Без предназначения он умирал внутренне.
Теперь Фаннинг обнаружил, что цепляется за этих двоих не ради защиты или компании: они придавали смысл тому, что он здесь.
Он позаботится, чтобы они вернулись домой в целости и сохранности.
— Завтрашний день должен быть богат на события, — сказал адмирал. Ричард хмыкнул, а Мартор что-то проворчал ему в ответ.
Потом мальчишка рассмеялся:
— Только послушайте: я жалуюсь! Мне бы радоваться…
— И кто бы мог подумать, — сказал Ричард, — что тебе надо бы радоваться, трясясь от холода и застряв в темноте посреди облака?
Почему-то это показалось до истерики смешным, и все долго хохотали, даже слегка дольше, чем следовало бы.
— Что ж, Мартор, — через какое-то время сказал Чейсон. Потом замялся. — Пожалуй, так обращаться будет ужасно бестактно — после всего, через что мы прошли. А поскольку я почти уверен, что уже не адмирал, мне бы хотелось, чтобы ты звал меня Чейсоном. И я был бы горд, если бы мог звать тебя по имени… но — стыдно сказать — я его не знаю.
Мартор фыркнул:
— У вас было полно дел — и ну, вы же были адмиралом, а я просто мальчонка на побегушках.
— Может быть, и так, но нам вместе выпали такие приключения, какими немногие могли бы похвастаться. И я послал тебя… — он не договорил
— Я выкрутился, — усмехнулся Мартор, и Чейсона охватило странное чувство облегчения. Рядом с ним был человек, который побывал с ним в битве, который так же, как и он сам, пошел на верную смерть и остался жив. Неважно, что Мартор был самым незначащим матросом на всем флоте, а Чейсон — адмиралом этого флота. Они разделили одну судьбу.
Через несколько мгновений, впрочем, ему пришлось добавить:
— Не могу не заметить, что ты мне не ответил.
Мартор неловко поерзал.
— Мне не нравится мое имя, — сообщил он через мгновение. — Меня всегда подкалывали насчет него.
Ричард Рейсс расхохотался:
— Мы обещаем тебя не «подкалывать». Ну, не томи нас, парень. Что за имя?
Еще одна короткая пауза.
— Дариуш.
— Но это же отличное имя, — сказал Чейсон.
— Ну? — В голосе Дариуша Мартора прозвучала надежда.
— Ваше имя — это орудие, сэр, — сказал Ричард лекторским тоном. — Вы должны следить, чтобы все ваши инструменты отвечали цели и были хорошо ухожены. Если вы действительно считаете, что оно вам не подходит, вам следует сменить имя.
— Сменить его? Но так назвал меня отец!
— А… сентиментальность. — Чейсон представил, как Ричард кивает в темноте.
— Дариуш — мое, черт его побери, имя, и я его оставлю при себе. А что насчет тебя? — с жаром спросил Мартор. — Это родимое пятно на твоем лице — инструмент? Или просто такая штука, с которой приходится жить?
— Раз ты об этом завел разговор, вообще-то я нахожу его полезным. С ним людям легче запомнить меня, — сказал бывший посол в Гехеллене. — Когда я был мальчиком, оно мне доставляло много горя. Другие дети надо мной издевались, а несколько раз меня даже избили. Я научился гибко улаживать потенциальные неприятности — талант, который вывел меня далеко. Возможно, этой отметине я обязан своей карьерой. Как я уже сказал, ты должен использовать все свои орудия.