Карл Маркс – Манифест Коммунистической партии (страница 41)

А в сердце его богохульства буря. Да. . . . . . . . . . . как наслаждался бы слух мой игрой Детства счастливого в праздничном доме, Если б тогда же в трущобе сырой Бедность не мерзла на грязной соломе.

В этом бесформенном, бесконечно длинном стихотворении встречаются, впрочем, отдельные хорошие места, например изображение люмпен-пролетариата:

Он каждый день напрасно рыщет, Еду в зловонных ямах ищет, Как воробей свой корм дневной, Он чинит, точит день-деньской, Стирает вспухшею рукой, Тележку тащит, еле жив, С горой незрелых груш и слив: «Кто купит? Кто?» – в слезах поет И для гроша в грязи снует. И на углу во славу Божью – Ведь в Бога свято верит он — Протягивает руку с дрожью: Есть против нищенства закон. Хотя и глух он, и немолод, Бренчит на арфе в дождь и холод; Из года в год все песнь одна Звучит у каждого окна, И няньку он плясать зовет, А сам не слышит, что поет; Он освещает улиц тьму, Но света нет в его дому. Он рубит лес и тащит груз, Но, потеряв к работе вкус, Стал вором, сводником, ханжой И пропил совесть и разум свой.

Бек впервые поднимается здесь над уровнем обычной немецко-бюргерской морали, вкладывая эти стихи в уста старого нищего, дочь которого просит отца отпустить ее на свидание с офицером. Он рисует ей в приведенных выше стихах полную горечи картину положения тех классов, к которым принадлежал бы ее ребенок, и черпает свои возражения непосредственно из условий ее существования, не читая ей при этом – этого нельзя не признать – моральной проповеди.

Нравственный слуга одного русского, которого он сам называет добрым барином, обкрадывает ночью своего показавшегося ему спящим господина, чтобы помочь своему старому отцу. Русский крадется за ним и, глядя через его плечо, читает следующее письмецо, которое тот пишет своему старику:

Я украл – возьми же деньги, Вымоли, отец, у Спаса, Чтобы с высоты престола Даровал он мне прощенье. Сна и отдыха не зная, Буду я теперь трудиться: Пусть украденное мною Вновь владельцу возвратится.

Добрый барин нравственного слуги так растроган этим ужасным открытием, что не может произнести ни слова и, благословляя, кладет свою руку на голову слуги.

Но уже лежит тот трупом: Сердце в страхе разорвалось.

Можно ли написать что-либо более комичное? Бек опускается здесь ниже уровня Коцебу и Иффланда; трагедия слуги превосходит даже мещанскую драму.

В этом стихотворении высмеиваются – и часто метко – Ронге, «Друзья света»[82], евреи нового поколения, парикмахер, прачка, лейпцигский бюргер с его умеренной свободой. Под конец поэт оправдывается перед филистерами, которые будут обвинять его за это, хотя и он

О свете песнь Пропел навстречу тьме и буре.

Он излагает затем даже социалистически видоизмененное, основанное на своеобразном натур-деизме учение о братской любви и практической религии и противопоставляет, таким образом, одно свойство своих противников другому их свойству. Таким образом, Бек никак не может кончить без того, чтобы снова себя не погубить, так как он сам глубоко погряз в немецком убожестве и слишком много рассуждает о себе, о поэте, витающем в своей поэзии. Поэт вообще у современных лириков снова стал невероятно прилизанной, необычайно напыщенной фигурой. Это не активное существо, которое живет в действительном мире и пишет стихи, это «поэт», парящий в облаках, но облака эти – не что иное, как туманные фантазии немецкого бюргера. – Бек постоянно переходит от невероятнейшей высокопарности к самой трезвенной мещанской прозе, от мелкого воинственного юмора, направленного против существующих условий, к сентиментальному примирению с ними. То и дело он спохватывается, что ведь это он-то и есть de quo fabula narrator[83]. Его песни оказывают поэтому не революционное действие, а действуют, как

Три шипучих порошка, Останавливающие кровь (с. 293).

Вся книга весьма характерно заканчивается поэтому следующим бессильным нытьем, выражающим покорность:

Когда, о боже, будем Мы жить, как должно людям? Страдая, жажду я вдвойне, Вдвойне устал я от терпенья.

Бек бесспорно обладает большим талантом и большей природной энергией, чем большинство немецкой литературной мелкоты. Его единственное несчастье – это немецкое убожество, к теоретическим формам которого принадлежат и напыщенно-слезливый социализм, и младогерманские реминисценции Бека. Пока общественные противоречия не примут в Германии более острой формы, благодаря более определенному размежеванию классов и быстрому завоеванию политической власти буржуазией, в самой Германии немецкому поэту надеяться особенно не на что. С одной стороны, для него невозможно выступать революционно в немецком обществе, так как сами революционные элементы еще слишком неразвиты; с другой стороны, окружающее его со всех сторон хроническое убожество действует слишком расслабляюще, лишая его возможности подняться над ним, быть свободным от него и высмеивать его без риска самому вновь в него впасть. Всем немецким поэтам, у которых есть хоть какой-нибудь талант, пока что можно посоветовать только одно – переселиться в цивилизованные страны.

2

Карл Грюн. «О Гёте с человеческой точки зрения»

ДАРМШТАДТ, 1846[84]

Г-н Грюн, чтобы отдохнуть от трудов, которые доставило ему его «Социальное движение во Франции и Бельгии», бросает взгляд на социальный застой у себя на родине. Для разнообразия он решил на этот раз взглянуть на старого Гёте «с человеческой точки зрения». Сменив семимильные сапоги на домашние туфли и надев шлафрок, он самодовольно потягивается в своем кресле:

«Мы не пишем комментариев, мы берем лишь то, что лежит под рукой» (с. 244).

Он устроился весьма уютно:

«Розы и камелии я поставил у себя в комнате, резеду и фиалки у открытого окна» (с. III). «И прежде всего никаких комментариев!.. Но вот собрание сочинений на стол, немного запаха роз и резеды в комнате! Посмотрим, как далеко мы подвинемся… Только плут дает больше, чем он имеет» (с. IV, V).

При всей своей nonchalance[85] г-н Грюн совершает в этой книге величайшие подвиги. Но это не удивляет нас после того, как мы слышали от него самого, что он – человек, который «готов был прийти в отчаяние от ничтожества общественных и личных отношений» (с. III), который «чувствовал на себе узду Гёте, когда ему грозила опасность затеряться в чрезмерном и бесформенном» (там же), и который обладает «высоким чувством человеческого призвания, принадлежащего нашей душе, хотя бы это вело в ад!» (с. IV). Мы уже больше ничему не удивляемся, после того как мы узнали, что уже раньше он «однажды обратился с вопросом к „человеку“ Фейербаха», с вопросом, на который хотя и «легко было бы ответить», но который все же для указанного «человека» оказался, по-видимому, слишком трудным (с. 277); после того как мы увидели, как г-н Грюн на с. 198 «выводил самосознание из тупика», как на с. 102 он хочет даже отправиться «ко двору русского императора», а на с. 305 громовым голосом возглашает на весь мир: «Анафема тому, кто с помощью закона хочет создать новое положение, которое должно быть длительным!» Мы готовы ко всему, когда г-н Грюн на с. 187 собирается «обнюхать идеализм» и «превратить» его «в уличного мальчишку», когда он обдумывает, как бы «стать собственником», «богатым, богатым собственником, чтобы иметь возможность платить налог, дающий право на избрание в парламент человечества и на включение в список присяжных, которые выносят решения о человеческом и нечеловеческом».