Карл Маркс – Манифест Коммунистической партии (страница 40)

Отец в субботу запрещает, Сын в воскресенье не велит.

Ниже, однако, Бек целиком впадает в либерально-младогерманскую[80] болтовню о евреях. Поэзия здесь исчезает настолько, что кажется, будто слушаешь золотушную речь в золотушной саксонской сословной палате: ты не можешь стать ни ремесленником, ни «старшиной мелких торговцев», ни земледельцем, ни профессором, но медицинская карьера тебе открыта. Поэтически это выражено так:

Запрещены тебе ремесла, Не можешь земледельцем быть. Ты как учитель с молодежью Не можешь с кафедры говорить. . . . . . . . . . В селе больных лечить ты должен.

Разве подобным же образом нельзя было бы изложить в стихах прусский свод законов или переложить на музыку стихи г-на Людвига Баварского?

После того как еврей продекламировал своему сыну:

Трудиться должен, должен биться, Чтоб деньги и добро добыть,

он его утешает:

Но честность все же сохранишь.

Эта Лорелея – не что иное, как золото.

И низость бьет волной широкой В обитель чистоты высокой, И счастье тонет в ней.

В этом излиянии душевной чистоты и в этом потоплении счастья содержится в высшей степени удручающая смесь пошлого и высокопарного. За сим следуют тривиальные тирады о предосудительности и безнравственности денег.

За златом, за богатством рыщет [любовь], Родных сердец и душ не ищет, Не ищет рая в шалаше.

Если бы влияние денег ограничилось даже тем, что они раз венчали бы немецкое искание родных сердец и родственных душ и шиллеровского шалашика, в котором находит приют любящая счастливая пара, то и тогда можно было бы уже признать за ними революционную роль.

В этом стихотворении наш социалистический поэт опять показывает, как, погрязнув в немецком мещанском убожестве, он в силу этого постоянно вынужден портить и тот слабый эффект, который он производит.

Под бой барабанов выступает полк. Народ призывает солдат участвовать с ним в общем деле. Радуешься тому, что поэт наконец проявил мужество. Но увы, в конце концов мы узнаем, что речь идет лишь об именинах императора и обращение народа – это лишь мечтательная импровизация, которой украдкой занимается присутствующий на параде юноша, вероятно гимназист:

Так юный с пылким сердцем грезит.

Тот же сюжет с той же развязкой под пером Гейне превратился бы в горчайшую сатиру на немецкий народ; у Бека же получилась лишь сатира на самого поэта, отождествляющего себя с юношей, беспомощно предающимся мечтам. У Гейне мечты бюргера намеренно были бы вознесены, чтобы затем так же намеренно низвергнуть их в действительность. У Бека сам поэт разделяет эти фантазии и, конечно, получает такие же повреждения, когда сваливается в мир действительности. Первый вызывает в бюргере возмущение своей дерзостью, второй, в котором бюргер видит родственную душу, действует на него успокаивающе. Пражское восстание[81] дало ему, впрочем, возможность воспроизводить кое-что совсем в другом роде, чем этот фарс.

Я отломил лишь ветку, Донес о том лесник. Помещик целил метко, Вот на щеке отметка.

Не хватает только, чтобы и донос лесника был изложен такими же стихами.

Здесь поэт пытается повествовать и терпит поистине жалкую неудачу. Эта полная неспособность к повествованию и изображению, проявляющаяся во всей книге, характерна для поэзии «истинного социализма». «Истинный социализм» в своей неопределенности делает невозможным установление связи между отдельными фактами, о которых нужно рассказать, и общими условиями, чтобы таким образом выявить в этих фактах все, что в них есть яркого и значительного. Поэтому «истинные социалисты» и в своей прозе избегают касаться истории. Там, где они не могут уклониться от нее, они довольствуются либо философской конструкцией, либо сухо и скучно регистрируют отдельные несчастные случаи и социальные явления. И всем им, как прозаикам, так и поэтам, не хватает необходимого для рассказчика таланта, что связано с неопределенностью всего их мировоззрения.

На мотив: «Утренняя заря, утренняя заря!»

Хлеб святой! Ты приходишь в час крутой. Ты приходишь волей неба К людям, в мир, что жаждет хлеба. Умер ты – вкушай покой!

Во второй строфе он называет картофель

Той частицей, что одна От Эдема нам осталась,

и так характеризует картофельную болезнь:

Губит ангелов чума!

В третьей строфе Бек советует бедняку надеть траур:

$$$$$О бедняк! Траур надевай, коль так. Для тебя уж все пропало — Ах, последнего не стало! Плачь, кто может, пуст очаг. $$$$$О печальная страна! Бог твой умер, ты одна, Но утешься, край суровый, — Искупитель к жизни новой Вновь восстанет ото сна!

Плачь, кто может плакать, вместе с поэтом. Если бы он не испытывал такого же недостатка в энергии, как его бедняк в доброкачественном картофеле, он порадовался бы тому напитку, который получен был прошлой осенью из картофеля, этого бога буржуазии, одного из устоев существующего буржуазного общества. Немецкие землевладельцы и буржуа могли бы без всякого ущерба разрешить петь это стихотворение в церквах.

Бек заслуживает за свое рвение венка из цветов картофеля.

Мы не будем подробно разбирать это стихотворение, так как оно бесконечно длинно и растянулось на девяносто невыразимо скучных страниц. Старая дева, в цивилизованных странах существующая в большинстве случаев только номинально, представляет собой в Германии значительное «социальное явление».

Самая обычная манера социалистически-самодовольного рассуждения заключается в том, чтобы говорить: все было бы хорошо, если бы только, с другой стороны, не было бедных. Такое рассуждение можно было бы применить к любому предмету. Подлинное содержание его заключается в филантропически-лицемерном мелкобуржуазном филистерстве, которое полностью приемлет положительные стороны существующего общества и причитает лишь по поводу того, что наряду с этим существует и отрицательная сторона – бедность; филистерство это целиком срослось с современным обществом и желало бы только, чтобы оно продолжало существовать, но без условий его существования.

Бек повторяет это рассуждение в своем стихотворении, часто в крайне тривиальной форме, например он пишет по случаю Рождества:

О день, отрадный всем сердцам, Вдвойне милей ты был бы нам, Когда бы этот праздник желанный Не пробуждал в душе бедного мальчугана Зависти, первого из грехов: В окно к богатому товарищу смотрит без слов,