Карл Маркс – Манифест Коммунистической партии (страница 38)

По прихоти твоей владычествует злато . . . . . . . . . . О, будь твои деянья столь прекрасны, Столь сердце велико, как власть твоя! (с. 4).

Жаль, что власть принадлежит Ротшильду, а нашему поэту – сердце. «Если б их слить воедино, это было бы слишком для мира» (г-н Людвиг Баварский)[70].

Первый, кто противопоставляется Ротшильду, это, конечно, сам певец, и именно немецкий певец, обитающий в «высоких и святых мансардах».

Поет о праве, истине, свободе, Об этом БОГЕ в триедином роде, Рождающая песни лира бардов. И человека пенье побуждает Идти за гением (с. 5).

Этот «БОГ», заимствованный из эпиграфа «Leipziger Allgemeine Zeitung»[71], не производит на еврея Ротшильда никакого впечатления уже благодаря своей троичности; напротив, на немецкое юношество он оказывает поистине магическое действие.

И властно зовет исцеленная юность . . . . . . . . . И животворного пламени семя Всходит сотнями славных имен в наше время (с. 6).

Ротшильд судит о немецких поэтах иначе:

И песню нашу, посланницу неба, Зовешь ты жаждою славы и хлеба.

Напрасно юность властно зовет и поднимаются сотни славных имен, слава которых в том и состоит, что они ограничиваются простым воспламенением; напрасно «трубы зовут к борьбе отважно», а «сердце так громко стучит среди ночи». —

Глупое сердце! Оно, как заклятье, Чует божественное зачатье (с. 7).

О это глупое сердце, эта Дева Мария! – Напрасно

О юность, этот мрачный Саул На Бога ропщет, на себя. (См. Карл Бек. «Саул». Лейпциг, Энгельман, 1840.)

Вопреки всему этому Ротшильд придерживается вооруженного мира, который, по мнению Бека, от него лишь одного и зависит.

Газетное сообщение, что святая Папская область послала Ротшильду орден Спасителя, служит нашему поэту поводом для доказательства, что Ротшильд не спаситель; с таким же успехом это могло бы служить поводом для не менее интересного доказательства, что Христос, хотя он и был Спасителем, не был кавалером ордена Спасителя.

Ты ли Спаситель? (с. 11).

И он доказывает Ротшильду, что тот не боролся в страшную ночь, как Христос, что он никогда не приносил в жертву гордого, земного могущества

Ради той кроткой и благостной цели, Что ДУХ великий тебе предназначил (с. 11).

Следует упрекнуть великий ДУХ в том, что он не проявляет большой силы духа в выборе своих миссионеров и обращается с призывом к совершению благостных дел не по надлежащему адресу. Все величие его заключается лишь в размере букв.

Недостаточная способность Ротшильда к роли спасителя подробно доказывается ему на трех примерах: на его поведении по отношению к Июльской революции, к полякам и к евреям.

Вот Франции доблестный сын восстал (с. 12),

словом, вспыхнула Июльская революция.

Ты был ли готов? Звенело ли злато, Как трель жаворонка – певуньи крылатой Навстречу весне, что весь мир возрождает И наших желаний горячих рой, Познавших в груди безмятежный покой, Обновленным к жизни от сна пробуждает? (с. 12).

Возродившая мир весна была весной буржуа, для которого, само собой разумеется, звон злата – золота Ротшильда, как и всякого другого, – был торжествующим и сладким пением жаворонка. Правда, желания, которые во время Реставрации безмятежно покоились не только в груди людей, но и в вентах карбонариев[72], в это время обновленными пробудились к жизни, и бедняк Бека оказался не у дел. Впрочем, как только Ротшильд убедился в том, что новое правительство имеет солидную базу, его жаворонки беззаботно запели, разумеется, за обычные проценты.

То, что Бек целиком находится во власти мелкобуржуазных иллюзий, обнаруживается в апофеозе Лаффита, противопоставляемого им Ротшильду:

Подле рождающих зависть хором Бюргера домик, подобный святыне (с. 13),

т. е. дом Лаффита. Восторженный мелкий буржуа гордится бюргерской скромностью своего дома в противоположность рождающим зависть хоромам Ротшильда. Его идеал, тот Лаффит, который рисуется в его воображении, конечно, также должен жить в скромной бюргерской обстановке; отель Лаффита уменьшается до размеров дома немецкого бюргера. Сам Лаффит изображается в нем в виде добродетельного домохозяина, мужа чистого сердцем; он сравнивается с Муцием Сцеволой[73], он будто бы пожертвовал своим состоянием, чтобы двинуть вперед человека и свой век (не имеет ли Бек в виду парижский «Siècle»?[74]). Бек называет его мечтательным мальчиком, под конец – нищим. Трогательно изображены его похороны:

В процессии за гробом шла Чуть слышным шагом Марсельеза (с. 14).

Рядом с Марсельезой следовала карета королевской семьи, а непосредственно за ней г-н Созе, г-н Дюшатель и все толстобрюхие и алчные хищники палаты депутатов.

Насколько же должны были стихнуть шаги Марсельезы, когда после Июльской революции Лаффит, с триумфом вводя своего «кума»[75], герцога Орлеанского, в ратушу, произнес ошеломляющую фразу: отныне господствовать будут банкиры!

Что касается поляков, то поэт ограничивается лишь упреком Ротшильду, что тот не оказался достаточно щедрым по отношению к эмигрантам. Здесь нападение на Ротшильда превращается в анекдот в подлинно провинциальном стиле и вообще утрачивает всякую видимость нападения на власть денег, представляемую Ротшильдом. Буржуа, как известно, повсюду, где они господствуют, приняли поляков весьма любезно и даже с энтузиазмом.

Вот пример этого бреда: появляется поляк, просит подаяния и молит; Ротшильд дает ему серебряную монету, поляк,

Монету взяв, дрожит от счастья, Благословив тебя, твой род и племя, —

положение, от которого польский комитет в Париже до сих пор в общем избавлял поляков. Вся эта сцена с поляком служит для нашего поэта лишь поводом самому стать в позу:

Но счастья нищего жалкий кусок С презреньем бросаю я в твой кошелек От имени людей, влачащих бремя! (с. 16).

Чтобы попасть подобным образом в кошелек, нужна большая ловкость и опыт в метании в цель. Наконец, Бек обеспечивает себя и на случай обвинения в оскорблении действием, так как он действует не от своего имени, а от имени людей.

Ротшильд уже на с. 9 упрекается в том, что он принял грамоту о присвоении прав гражданства от разжиревшей столицы Австрии,

Где твой затравленный единоверец Платит за воздух, за солнца свет.

Бек полагает даже, что Ротшильд вместе с этой венской грамотой о правах гражданства приобрел счастье свободного человека.

Теперь, на с. 19, он обращается к нему с вопросом: