Карл Кнаусгорд – Юность (страница 96)

— Ой! — вскрикнула Ливе.

— Правда? — спросил я.

— Ага, — Ливе потерла плечо. — Она со Стеве встречается.

— Стеве? — переспросил я. — Это кто?

— Перец один, на Рождество сюда переехал, — сказал Стиан. — Он из Финнснеса, а тут весной рыбачить будет. Говорят, он полный придурок.

— А вот и нет! — Вивиан покраснела.

— Ему двадцать лет, — сказала Ливе.

— Двадцать? — переспросил я. — Это как же так? Тебе ведь всего тринадцать?

— Да! — ответила Вивиан. — И что?

— Вы тут, на севере, совсем чокнутые, — засмеялся я и поднялся. — Но вам, пожалуй, пора. Я только приехал. Мне надо вещи разобрать. К урокам подготовиться. Понимаете, у меня класс совершенно невыносимый. Ничего не соображают.

— Ха-ха, — бросила Андреа и, встав, направилась в прихожую, к своей белой куртке. Остальные двинулись следом, и прихожая на несколько секунд превратилась в мешанину из курток, рукавов, шапок и варежек, а потом подростки, толкаясь и пересмеиваясь, растворились в темноте. Я разложил вещи, перекусил, улегся в постель и еще пару часов читал, после чего погасил свет и уснул. Ночью меня разбудил шум в комнате надо мной: Туриль с мужем, пол дрожал, она кричала, муж стонал; я взял одеяло и пошел досыпать на диван в гостиной.

В дом мы с Нильсом Эриком переехали на следующих выходных. У меня там была спальня и маленькая смежная с гостиной комнатка, где я работал, а остальное было общим. Готовили и мыли посуду мы по очереди. Почти каждый вечер к нам приходили в гости ученики или другие учителя, чаще всего Тур Эйнар — он заглядывал практически ежедневно, да и Хеге нас нередко навещала. На выходных Нильс Эрик ходил в походы. Он всегда звал меня с собой, а я всегда отказывался. На природе делать мне было нечего, и к тому же где-нибудь непременно намечалась вечеринка, и я если не отправлялся на нее, то сидел и работал. Теперь я писал не рассказы, а роман под названием «Вода сверху/Вода снизу». Это была строчка из песни, которую написал Ингве и его арендальский друг Эйвинн. Роман о парне по имени Габриэль, который учится в кристиансаннской гимназии, должен был состоять из последовательности коротких сухих, похожих на отчеты текстов внутри до поры неявной рамочной фабулы. Повествование, ведущееся в настоящем времени и посвященное в основном выпивке и девушкам, время от времени предполагалось перебивать небольшими экскурсами в детство героя. В кульминационной сцене его, явившегося на вечеринку на дачу в Агдере, свяжут, он переживет нервный срыв и окажется в психиатрической лечебнице, и круг таким образом замкнется, поскольку короткие отчеты, приведенные в начале каждой главы, написаны именно там.

Чтобы выделить на роман побольше времени, я поменял распорядок дня. Темно здесь было круглые сутки, когда спать, а когда бодрствовать, значения не имело, утро и вечер, ночь и день — они не отличались друг от друга. Я просыпался около одиннадцати вечера, писал до восьми утра, принимал душ и шел в школу. Закончив в три часа дня, я шел домой и ложился спать.

Иногда, когда писать не получалось, я одевался и шел на улицу. Гулял по притихшей деревне, слушал шорох разбивающихся о берег волн, позволял взгляду скользить по склонам гор, поначалу, из-за снега, точно паривших во тьме, которая затем их полностью поглощала. Иногда я подходил к зданию школы часа в три-четыре утра и смотрел на собственное отражение в окне, на свое ничего не выражающее лицо, на пустые глаза. Бывало, я оставался в школе до утра. Читал в учительской книгу, смотрел по телевизору кино или просто-напросто спал, пока не хлопала дверь и в учительскую не заходил Ричард. Обычно по утрам он приходил первым. Этого было достаточно, чтобы меня в очередной раз накрыло ощущение хаоса, будто я не властен ничего изменить и нахожусь на грани… Да, на грани чего?

Свою работу я выполняю. И если я делаю ее в конце дня, а не в начале, то что в этом такого?

Если бы только не темнота. Если бы только не эта маленькая уединенная деревушка. Не одни и те же лица каждый день. Ученики. Коллеги. Продавец в магазине. Чья-то мать и чей-то отец. Иногда даже самые молодые из рыбаков. Постоянно одни и те же люди, одна и та же атмосфера. Снег, темнота, школьный класс, залитый режущим глаза светом.

Однажды ночью, когда я вышел проветриться и зашагал к школе, сзади подъехал бульдозер со снегоочистителем, из-под которого в обе стороны разлетался снег, укладываясь сугробами вдоль дороги: на крыше мигал оранжевым маячком, а из трубы спереди валил густой черный дым. Меня водитель не заметил. Чуть поодаль бульдозер остановился, не выключая двигателя. Когда я поравнялся с ним, он снова тронулся. Двигались мы с ним примерно в одном темпе. Я глянул на водителя, уставившегося прямо перед собой, и меня бросило в дрожь: машина, рыча, скрежеща, трясясь и мигая, ехала прямо мне в душу. Я прибавил ходу. Он прибавил скорости. Я свернул направо, и он тоже. Я пошел обратно, он проехал мимо, но потом тоже развернулся, а когда я выбрался дорогу, ведущую к школе, он оказался у меня за спиной. Я бросился бежать, ощущение было отвратительное: вокруг все мертво, черно, деревня спит, и на улице лишь мы вдвоем — я и сумасшедший снегоуборщик, который меня преследует. Я бежал, но что толку, он лишь прибавил скорости и гнал меня до самой школы. Я отпер дверь с колотящимся сердцем — неужели он и сюда за мной увяжется?

Из окна учительской я смотрел, как он минут пятнадцать расчищал школьный двор от снега, размеренно и не спеша, а потом развернулся и уехал обратно в деревню.

На следующий день, возвращаясь из школы, я увидел двадцатилетнего парня, с которым встречалась Вивиан. Она сидела у него в машине, и ее переполняло такое ликование, что при виде меня не знала, куда глаза девать. Парень был белобрысый, хилого вида и, насколько я понял, встретившись с ними чуть позже возле магазина, смешливый. Он ходил без работы, и когда ему предложили место на одном из сейнеров, переехал сюда. Ничего из присущего Вивиан на уроках — ни ее детские вопросы, ни хихиканье, ни подначки, — здесь не прокатывало, от этого приходилось воздерживаться, и было забавно наблюдать, как она восседает на пассажирском месте с видом королевы, исполненная напускной величавости, из последних сил держащейся на тонких нитках тщеславия и в любой миг готовой лопнуть и явить миру таящегося внутри ребенка, а то и полностью ему уступить. Достаточно хихиканья, жеста, румянца. Умом парень ее, мягко говоря, не блистал, так что в этом смысле они друг дружке подходили. В классе ее поведение тоже изменилось — она заважничала, и детские забавы ей разонравились. Впрочем, она легко переключалась: пара реплик — и Вивиан прекращала задаваться и напрочь забывала о собственной значимости, которую носила, точно мантию. Это не означало, что она осталась прежней, что происходящее ее не изменило, — просто это новое в ней еще не прижилось. Порой она не желала смеяться над моими шутками и говорила, что я глупый, но потом все-таки хохотала, а отсмеявшись, смотрела на меня как-то по-новому, теперь в ее взгляде появилось нечто, что я уже заметил во взгляде Андреа, хоть и не такое явное. Тем не менее отныне мне приходилось избегать ее взгляда, потому что он меня неосознанно влек. Он сокращал расстояние между мною и ими, но вовсе не в том смысле, что я становился к ним ближе, а как раз наоборот: это ясно читалось в этом взгляде, открытом, полунаивном и полуопытном.

Или все это — плод моего воображения? Потому что, когда я наблюдал за ними в других ситуациях, например на уроках с Туриль или Нильсом Эриком, или когда они приходили с матерями в магазин, ничего подобного я в них не замечал. Они подчинялись ситуации, и если чего-то не хотели, то выражалось это в строптивости, недовольном нытье или открытом возмущении, а не в многозначительных взглядах, как у меня на уроках.

Не то чтобы я особо над этим раздумывал, скорее то были ощущения, они проносились внутри меня легкими порывами радости и страха, когда январскими и февральскими ночами я сидел за столом и писал. Ничего конкретного за ними не стояло — ни слов, ни действий, только чувства и настроения, опирающиеся на зыбкие основания вроде взгляда или жеста.

Шагая с утра через деревню, я испытывал смешанные чувства, мне и хотелось в школу, и не хотелось. От мысли, что завтра я снова увижу Андреа, в груди легонько покалывало.

Об этом никто не знал, да я и сам едва это осознавал.

Однажды — это случилось в пятницу в начале февраля — все едва заметные догадки, по отдельности незначительные и зыбкие и оттого непритязательные, внезапно обрели силу. Я, как обычно, встал поздно вечером, всю ночь работал, к пяти окончательно выдохся, вышел на улицу и через погруженную в сон деревню направился к школе. Там я прошелся по коридорам и уселся с книгой на диване в учительской, где и просидел, пока на меня не навалилась усталость и я, закрыв глаза и положив книгу на грудь, не откинулся на спинку дивана.

Дверь открылась. Я резко сел, провел рукой по волосам и, судя по всему, виновато уставился прямо на Ричарда.

— Ты что, ночевал тут? — удивился он.

— Нет, конечно, — ответил я. — Пришел пораньше, к занятиям подготовиться, и заснул.

Он долго смотрел на меня.