Карл Кнаусгорд – Юность (страница 98)

Но почему они не пили? Почему вообще все люди не пьют? Алкоголь создает масштабы, он — ветер, продувающий сознание, он — набегающие волны и колыхающийся лес, его свет золотит все, что ты видишь, даже в самых гадких и отвратительных людях появляется некая красота, он отметает все возражения, все суждения одним-единственным мановением на пределе великодушия, и отныне теперь всё, да-да, всё здесь становится красиво.

Так зачем от этого отказываться?

В тот мартовский вечер я окунулся в праздник, я был на коне, и даже к Ричарду, сидевшему вместе с женой и одетому в тесный, сшитый в семидесятых костюм, я подошел, чтобы сказать, как он мне нравится, он держит меня в ежовых рукавицах, но это и правильно, ведь в итоге все вышло к лучшему, верно? Все вышло к лучшему, да?

Да, все получилось отлично.

Я ему не нравился, но признаться в этом он не мог, поэтому выдавил козлиную улыбку. Я был недостижим, я готовился стать звездой, а он — всего лишь директор маленькой школы; разумеется, я уделю ему пару минут для любезной беседы.

Я заметил матерей Вивиан и Андреа, они были подругами и сидели теперь за одним столиком и курили; я присел рядом, хотел поболтать про их дочерей, какие же у них чудесные дочери, живые и прекрасные, и в жизни у них все сложится, в этом я не сомневаюсь.

Прежде я с ними не разговаривал, разве что на родительских собраниях, но тогда беседа носила формальный характер, я рассказывал об успехах и поведении их дочерей, а женщины внимательно слушали меня, задали пару вопросов, наверняка придуманных заранее, а после растворились в темноте, отправились домой, к детям, которые сидели и переживали, что принесет им эта беседа с учителем — или что разоблачит. Сейчас ситуация была иной, в руках у каждого из нас было по бокалу, вокруг, пошатываясь, бродили люди, громко играла музыка, воздух был плотным и теплым, я опьянел и желал им такого счастья, что едва не лопнул, наклонившись к ним и улыбаясь. Они сказали, их дети много обо мне рассказывают, просто без умолку, прямо как будто влюбились! Обе смеялись, а я сказал, что да, когда у тебя восемнадцатилетний учитель, это непросто, но они все равно такие замечательные девочки!

На миг мне захотелось пригласить кого-нибудь из них на танец, но я оттолкнул эту мысль, им же лет тридцать пять, не меньше, поэтому, хотя они мне и подмигивали, когда я только подсел к ним, в конце концов я встал и пошел дальше, поболтал с одними, потом с другими, вышел на улицу взглянуть на искрящуюся внизу деревню и темное море рядом с ней, а когда вернулся внутрь, то отправился разыскивать Нильса Эрика, чтобы сказать ему, какой он отличный приятель и как мне повезло снимать дом с ним на двоих.

Осуществив задуманное, я снова вышел наружу — хотел еще раз полюбоваться видом. Внизу стояли мои девчонки, и я спустился к ним. Вивиан была вместе со Стеве, а Андреа стояла рядом с Хильдегюнн, я спросил, все ли в порядке, и они ответили, что да, и слегка посмеялись, глядя на меня, возможно, потому, что я был пьян, кто знает, да и какая разница, я торопился назад, в прокуренное помещение, в два прыжка преодолел лестницу, протолкался внутрь, и там, словно откровение, передо мной оказалась девушка.

Я замер.

Все во мне замерло. Она была красива, но красивых много, не в этом суть, главное — это смотревшие на меня глаза, темные и полные жизни, частью которой хотелось стать и мне. Прежде я ее не видел. Но она была из местных, из нашей деревни, это я понял, едва взглянув на нее, потому что на ней была футбольная форма, рубашка, шорты, гетры и бутсы, так оделись все, кто обслуживал праздник, потому что праздник организовала футбольная команда, а с какой стати кому-то пришлому бесплатно работать на вечеринке, устроенной футбольной командой Хофьорда?

В руках у нее был поднос с пустыми бокалами.

При виде ее, красивой и фигуристой, в футбольной форме и бутсах, я ощутил дрожь. Я перевел взгляд на ее голые икры и коленки, я знал, что смотрю туда, и, чтобы скрыть это, глянул сперва в одну сторону, потом в другую, как будто изучая помещение.

— Привет, — улыбнулась она.

— Привет, — ответил я. — А ты кто? Я тебя тут прежде не видел, это точно, ты такая красивая, что я бы не забыл.

— Меня зовут Ине.

— Ведь ты же вряд ли тут живешь, только из дому не выходишь?

— Нет, — она рассмеялась. — Я живу в Финнснесе. Но родом я отсюда.

— А я тут живу, — сказал я.

— Это я знаю. Ты работаешь вместе с моей сестрой.

— Серьезно? Это с кем?

— С Хеге.

— Ты сестра Хеге? Почему же она не сказала, что у нее такая красивая младшая сестренка? Ведь ты же ее младшая сестра, верно?

— Ну да. И правда, чего это она не сказала? Может, защитить меня хочет?

— От меня? Да я самый безобидный во всей деревне.

— Верю. Но я пойду — мне надо еще вот это отнести. Видишь же, я сегодня тут работаю.

— Да, — сказал я. — Но мы еще увидимся? Когда ты закончишь, да? Ведь наверняка потом у кого-нибудь еще и продолжение будет. Пойдем с нами? Поболтаем.

— Ну ладно, посмотрим. — Она направилась к маленькой кухне за сценой.

Праздник для меня закончился. Что бы дальше ни происходило, меня это не интересовало. Единственной, от кого я весь вечер глаз не мог оторвать, была прекрасная официантка в футбольной форме.

Сестра Хеге!

Хеге же со мной всем делится, почему она не рассказывала о сестре? Я отыскал Нильса Эрика и сказал, что после праздника нам надо устроить дома вечеринку. Нильс Эрик колебался — он устал, но я уперся и не сдавался. Если ему присутствовать не обязательно, то ладно, сказал он. Ну немножко-то посиди, сказал я, и больше никого не приглашай. Ты что-то задумал, да, спросил он, кого-то себе приметил, да? А то, бросил я и, чтобы не расслабляться, налил себе еще. Дожидаясь окончания праздника, я время от времени поглядывал на нее. Она сновала между кухней и залом, потом встала за лоток с хот-догами, но я туда не пошел, хотя мечтал купить у нее хот-дог, просто чтобы полюбоваться, как она выдавливает на сосиску кетчуп с горчицей. Но тогда пришлось бы потратить время с ней впустую, а я не хотел отвлекаться от планов провести с ней вечер, не хотел навязываться и мозолить глаза. Но, когда она улыбнулась мне, я все-таки сказал, что после праздника у нас намечается продолжение, мы живем в желтом домике у поворота и что ее присутствие невероятно украсит нашу вечеринку.

— Ладно, посмотрим, — повторила она, но с улыбкой, а в ее темных глазах блеснули искорки.

Боже милостивый, пускай она согласится! Пусть она придет!

Музыканты опять заиграли. «Cocaine» Эрика Клэптона.

Когда они доиграли, я захлопал, силы были уже на исходе, я вышел на улицу, увидел, как Тур Эйнар, широко улыбаясь, болтает с двумя девятиклассницами, чуть поодаль — парочку, обнимающуюся в машине, школу за футбольным полем, в темноте похожим на насыпь, зажег сигарету, допил водку, обернулся и увидел, что ко мне направляется Хеге. Внутренний голос подсказывал мне, что про Ине мне с ней лучше не говорить, иначе Хеге тоже к нам заявится, и положение окажется невыносимое.

— У тебя все в порядке? — спросила она.

— Не жалуюсь, — сказал я.

— Ты познакомился с моей сестрой?

— Ага. Ты хорошо прятала. Я и не знал, что у тебя вообще есть сестра.

— Мы единокровные сестры. У нас общий отец. Но росли мы не вместе. И у нее своя жизнь.

— Она в Финнснесе живет?

— Да. Учится на механика. Любит мотоциклы. И мотоциклистов!

— Ясно.

В дверях появился Видар. Он окинул взглядом стоящих на улице и остановил его на нас. Он несколько секунд смотрел на меня и Хеге, а потом зашагал к нам. Видар был пьян и поэтому старался идти прямо и не шатаясь. Плотный и коренастый, в распахнутой на груди рубахе, с болтающейся на шее золотой цепью, он встал рядом.

— Так вот ты где, — проговорил он.

Хеге не ответила. Он посмотрел на меня.

— Чего-то тебя в последнее время не видать. Ты давай заходи. Или ты, может, заходишь, когда меня нет?

— Случалось и такое, — подтвердил я, — например, пару недель назад мы, учителя, все у вас собирались. Но в основном я по вечерам дома сижу, работаю.

— А как тебе вообще Хофьорд?

— Тут отлично, — сказал я.

— Нравится?

— Ясное дело.

— Вот и хорошо, — сказал он, — когда учителям у нас нравится. Это важно.

— Пошли внутрь? — предложила Хеге. — Холодно.

— Я еще чуть-чуть тут постою, — сказал я, — надо голову проветрить.

Они вошли внутрь, рядом с ним Хеге выглядела совсем худенькой. Но она все равно крутая, подумал я и снова повернулся к деревне, тихой и спокойной на фоне коловращения людей и их желаний в здании за моей спиной.

Немного погодя после того, как музыканты отыграли, музыку тоже выключили, а гости начали расходиться. В зале включили свет, яркий и мигающий, и волшебство, которым полумрак укутывал все вокруг, развеялось. Пол, совсем недавно бывший свидетелем самых горячих и сладких мечтаний, был голым, пустым и перепачканным грязью и гравием от сапог, топтавшихся по нему весь вечер. Пространство под потолком, прежде пульсировавшее красными, зелеными и синими огнями, словно опущенными под воду, или мерцавшее подобно звездному небу, теперь тоже опустело, оставив после себя лишь длинные лампы, пару прожекторов да дурацкий дешевый блестящий дискошар посередине. Столы, за которыми мы сидели, проникаясь человеческим теплом, стояли сикось-накось, под ними валялись пустые бутылки и пачки из-под сигарет, кое-где виднелись осколки разбитых бокалов и обрывки туалетной бумаги, которые кто-то машинально притащил из сортира. Столешницы были залиты самой разной липкой дрянью, на них темнели прожженные пятна от сигарет, повсюду стояли переполненные пепельницы, громоздились составленные друг на дружку чашки и стаканы, высились пустые бутылки всех фасонов, дешевые термосы с перепачканными кофе носиками. Лица тех, кто еще не ушел, казались усталыми и безжизненными, — кости обтянула кожа, бледная и морщинистая, глаза превратились в сгустки студня, — а тела у одних едва не лопались от жира, а у других были такими тощими и костлявыми, что невольно наводили на мысль о дочиста обглоданном скелете, который совсем скоро будет лежать где-нибудь на продуваемом ветрами кладбище, в просоленной земле возле моря.