Карл Кнаусгорд – Юность (страница 83)

Она чистила зубы в ванной перед зеркалом. Рот был вымазан пастой.

— Привет, — сказал я.

Туне, видимо, слышала мои шаги, потому что, обернувшись, ничуть не испугалась.

— Уходи, — скомандовала она.

Не сводя с нее глаз, я сел на стул у стены. Сперва смотрел ей в лицо, потом перевел взгляд на обтянутую зеленым шерстяным свитером грудь.

Туне покачала головой.

— Зря время тратишь. Тут тебе не обломится, — произнесла она неразборчиво, как говорят те, кто одновременно разговаривает и чистит зубы.

— Мне уйти? — спросил я.

Она кивнула.

— Ага, иди, — сказала она.

Я встал и вышел. За дверью я натолкнулся на стену ветра, полного мелких и острых ледяных кристаллов. Жаль, думал я, глядя в навалившуюся на меня темноту, она красотка. Да, невероятная красотка! Побродив по заснеженной дороге в свете фонарей, почти зеленоватом от снега и темноты, отчего мир вокруг походил на подводный, я наконец вернулся на вечеринку, от которой остался лишь стол, заставленный бутылками, стаканами и пепельницами, заваленный сигаретными пачками: комната опустела. Похоже, чувство времени меня покинуло, вряд ли я отлучился так надолго? А следом я утратил и ощущение пространства, потому что очнулся лишь в собственной постели.

У того, что я творил опьянев, у того, что я, поддавшись дурманящему чувству свободы, не отказывал себе ни в чем, была своя цена, которая понемногу давала в эти месяцы себя знать. В гимназии дело ограничивалось лишь изредка похмельем, других страданий я не знал. Если меня и мучила совесть, то едва заметными уколами, боль от которых проходила, стоило плотно позавтракать и прогуляться по городу. Здесь, на севере, все было иначе. Возможно, пропасть между мною обычным и тем, каким я становлюсь, опьянев, сделалась чересчур огромной. Слишком огромной, чтобы зиять внутри одного человека. И в итоге тот, кем я был в обычной жизни, и я опьяневший, сближались, и эти две стороны медленно, но верно сшивались нитью под названием стыд.

Вот дьявол, неужто я это сделал, кричало все во мне, когда я лежал на следующий день в темной спальне, о нет, я прямо это и сказал? И это? И вот это?!

Я лежал, окаменев от страха, словно на меня одно за другим выливали ведра с моими собственными экскрементами.

Смотри, ну что за придурок. Какой же тупица.

Но я вставал, начинался новый день, и я все преодолевал.

Хуже всего было от мысли, что меня видели другие. Что в такие ночи я выставлял себя на всеобщее обозрение, а потом, уже трезвый, считывал это в их глазах.

Я, практикант, делающий вид, будто пекусь об их детях, тот, кого они встречают на почте или в магазине, на самом деле — развеселый болтливый придурок, по ночам пускающий слюни при виде девушек, готовый отрубить себе правую и левую руки ради того, чтобы заполучить какую-нибудь из них, вот только желающих не находилось, еще бы, он же болтливый слюнявый придурок.

Порой это чувство накрывало меня и в школе, но стеснялся я не учеников, взаимоотношения с ними я контролировал на другом уровне; и не Нильса Эрика с Туром Эйнаром — эти знали, как дело обстоит в реальности.

Да, ситуацией я владел, но муки настигали меня и там, перед учениками, когда я в начале недели садился за стол в классе, еще не успев избавиться от позорных воспоминаний о выходных.

С раскрасневшимися от холода щеками ученики снимали куртки, оставшись в теплых свитерах, и рассаживались за парты, нетерпеливо ерзая и желая лишь одного — вернуться домой и опять завалиться спать, но присутствие одноклассников подталкивало их к другой крайности, они переглядывались, перешептывались, хихикали, дышали, жили.

Свет в классе был резкий, так что в окне напротив, смотрящем в непроницаемую тьму, отражался весь класс. Вот сидит Кай Руал, вот Вивиан, вот Хильдегюнн, вот Ливе, а вот Андреа. Голубые джинсы, высокие белые сапоги, белый шерстяной свитер с высоким горлом. А вот, за учительским столом, сижу я в черной рубашке и черных джинсах и внутренне дрожу от слабости. Даже малейшее усилие казалось чудовищным, все, что мне было нужно, это покой.

Я открыл книгу на той главе, где мы остановились. Из других классов доносились голоса. Мои собственные ученики смотрели сонно и безразлично.

— Хоть книги-то достаньте! Понимаю, вы сонные, но не до такой же степени!

Улыбнувшись, Андреа наклонилась и вытащила из ранца учебник, обернутый в коричневую бумагу, которую девочка исписала названиями музыкальных групп и именами актеров. Кай Руал застонал, но, перехватив мой взгляд, тоже заулыбался. Хильдегюнн, разумеется, книгу уже приготовила. Ливе сидела, повернувшись к окну. Я тоже посмотрел туда. По дороге поднималась тень, чтобы не сказать привидение, потому что очертаний у этой фигуры, окутанной метелью, не было.

— Ливе! Открой учебник!

— Да-да, уже открываю. А какой у нас сейчас предмет?

— Ты что, шутишь? Разве ты сама не знаешь?

— Не-ет…

— У нас полгода по понедельникам один и тот же урок. И это…

Она смотрела на меня чуть беспокойно.

— Ты правда не помнишь? — спросил я.

Я и сам это забыл. Внутри у меня, словно вода в засорившемся унитазе, поднималась паника.

Она покачала головой.

— Кто-нибудь подскажет?

Все повернулись ко мне. Неужели догадались?

Нет. Кай Руал открыл рот.

— Основы христианства, — ответил он.

— А, точно! Основы христианства! — обрадовалась Ливе. — Естественно. Я так и знала. Просто из головы вылетело.

— У тебя в нее ничего и не влетало, — сострил Кай Руал.

Она наградила его убийственным взглядом.

— А в твою, значит, влетало? — вступился я.

Кай Руал засмеялся.

— Неа, — кивнул он.

— Из моей тоже вдруг вылетело, — сказал я, — но какая разница? Мне с вами все равно программу проходить. А для этого придется поднапрячься.

— Вы всегда это говорите, — сказала Вивиан.

— Но это правда. Вы думаете, я стою тут и рассказываю про Мартина Лютера, потому что мне так хочется? Я про него и так достаточно знаю. А вот вы не знаете ничего. Вы невежды. С другой стороны, все тринадцатилетние подростки такие. Вы не виноваты. Кстати, кто-нибудь знает, кто такой невежда?

Тишина.

— Это от слова «ведать»? — спросила Андреа. С чуть порозовевшими щеками она, наклонив голову, выводила пальцем завитушку на книге.

— Да, — подтвердил я. — «Ведать» означает «знать, быть в курсе». Невежда — это тот, кто ничего не знает. А если ничего не знаешь, значит, и не понимаешь.

— Тогда я однозначно невежда, — сказал Кай Руал.

— А вот и нет. Ты много чего знаешь.

— Чего, например?

— Ты много знаешь о машинах, верно? По крайней мере, уж точно больше меня! И про рыбную ловлю ты много знаешь. А я нет.

— Кстати, почему вы машину не водите? Вам же восемнадцать, — сказала Вивиан.

Я пожал плечами:

— Я и без машины обхожусь.

— Вам все время приходится просить кого-нибудь вас подвезти! — упорствовала Вивиан.

— Но куда мне нужно, я добираюсь, верно? — ответил я. — Так, хватит, принимаемся за работу.

Я встал.

— Что вам известно о Мартине Лютере?

— Ничего, — бросила Хильдегюнн.

— Ничего? — переспросил я. — Вообще ничего?

— Ага, — подтвердила Ливе.

— Он был родом из Норвегии? — спросил я.