Карл Кнаусгорд – Юность (страница 82)

Возможно, у них нет выбора. Их настолько мало, что они не могут себе позволить никого отвергнуть? Или само отношение к жизни тут другое, проще, небрежнее. Когда жизнь твоя проходит на палубе, когда каждый день ты выполняешь тяжелую физическую работу, а сходя на берег, пьешь, у тебя нет причин тревожиться о сложных, запутанных общественных механизмах и различиях. Тебе проще махнуть рукой и сказать: «Эй, давай с нами, налей там себе, а вот ты слыхал, как однажды…»

С горки скатились на велосипедах Вивиан, Ливе и Андреа. Проезжая мимо меня, они помахали и поздоровались, ветер дул им в лицо, заставляя щуриться, и трепал волосы. Они давно проехали, а я все улыбался. Они были смешные, полные безграничной серьезности, сквозь которую пробивалась такая же безграничная детская радость.

Несколько часов я работал над рассказом о мальчиках, которые прибили к дереву кошку, потом поужинал разогретой в микроволновке едой, лег на диван и читал «Доктора Фаустуса», пока не стемнело и не настала пора выходить.

Прежде я Томаса Манна не читал. Его старомодный стиль, обстоятельный и торжественный, мне понравился, а сцены из детства, когда отец Адриана, одного из главных героев, показывает им опыты с мертвой материей, ведущей себя, как живая, потрясали, в них было нечто неприятное, что сперва вцеплялось в сознание, а после постепенно погружалось в него, глубже и глубже. Мне вспомнилось сердце, которое я видел однажды в детстве по телевизору. Залитое кровью, оно пульсировало и походило на маленького слепого зверька. Оно было живое, не такое, как предметы из опытов отца Адриана, но похожее на них своей слепотой и тем, что тоже подчинялось определенным законам, двигалось по их веленью, а не потому, что само того хотело.

Фрагменты, посвященные музыке и музыкальной теории, я не понял, но в таких романах я к подобному привык — некоторые страницы я пробегал взглядом, не вдаваясь в смысл, как, например, реплики на французском, которые порой тоже возникали в книгах.

Я принял душ, переоделся, положил в пакет бутылку водки и направился к дому Эдвальда. Он был рыбаком, чуть старше, чем остальные парни, лет тридцати пяти, рубаха-парень и любитель выпить. Там я просидел всю ночь, пока в пять утра, с головой, пустой и гулкой, как туннель без машин, не побрел по деревне обратно домой. Проснувшись на следующий день около двух, я почти ничего не помнил, кроме того, как я стоял на причале, смотрел на покачивающихся на волнах морских птиц и раздумывал, спят ли они, а еще как я остановился возле магазина и помочился на стену. Все исчезло. Детали и моменты стерлись из памяти. Той ночью я выпил целую бутылку водки, здесь так все делали, и когда проснулся, еще до конца не протрезвел. Писать было невозможно, вместо этого я, растянувшись на кровати, взялся за книгу, но и читать не получалось: я будто бы со стороны видел собственные мысли, плавающие в какой-то желтой жидкости. А едва я прекращал напрягаться, как это чувство исчезало, и тогда в желтой жидкости плавал я сам.

Около пяти в дверь позвонили. Я было заснул, но тут же вскочил. Это приехала Ирена.

Я открыл дверь.

— Привет! — Она улыбнулась. Рядом с ней стояла большая дорожная сумка.

Чтобы не дать себя обнять, я сделал два шага назад.

— Привет, — сказал я. — Войдешь?

Во взгляде ее мелькнуло удивление.

— Ты что, Карл Уве? Что-то не так?

— Вообще-то да, — сказал я. — Нам надо поговорить.

Она не сводила с меня глаз.

— Я тебе не рассказывал, — сказал я, — но до того, как сюда приехал, я встречался с одной девушкой. А через несколько дней после приезда она прислала мне письмо. Она меня бросила. Понимаешь, я еще до конца не оправился от этого. А у нас с тобой все сразу так серьезно… Но сейчас меня на это просто не хватит, понимаешь? Ты мне ужасно нравишься, но…

— Ты что, бросаешь меня? — спросила она. — Хотя еще ничего толком и не началось?

Я кивнул:

— Наверное, да.

— Жаль, — вздохнула она. — Ты мне очень понравился.

— Да, мне очень жаль. Но ничего не выйдет. У меня такое чувство, будто что-то не так.

— Ну, тогда и не надо, — сказала она. — Удачи тебе в жизни!

Она подошла и обняла меня, а затем, подхватив сумку, повернулась и зашагала прочь.

— Уходишь? — спросил я.

Ирена обернулась.

— Ну да. Не будем же мы сидеть тут вместе. Какой в этом смысл?

— Но автобуса так долго ждать…

— Ничего, пройдусь, — сказала она. — А как придет автобус, поеду.

Я смотрел, как она с сумкой в руке спускается вниз, к дороге, идущей вдоль фьорда, и раскаивался. Отличный шанс проплыл мимо меня. С другой стороны, я радовался, что все прошло безболезненно. Все позади. Думать больше не над чем.

Дни сделались короче, причем стремительно, словно их обгрызала тьма. Первый снег выпал в середине октября. Через несколько дней он растаял, но в следующий раз, в начале ноября, он пошел уже всерьез, все падал день за днем, и вскоре все было покрыто толстыми белыми подушками снега, все, кроме моря — оно со своей темной гладью и могучей глубиной молча присутствовало рядом, чужое и грозное, точно убийца, поселившийся по соседству и положивший свой блестящий нож на кухонный стол.

Снег и темнота изменили деревню до неузнаваемости. Когда я только приехал сюда, небо было высоким и залитым светом, море — огромным, а пейзаж вокруг — открытым, так что горстку деревенских домов, казалось, ничто не удерживало вместе, каждый существовал по отдельности. Тут, казалось, ничего не останавливается. Потом выпал снег и навалилась темнота. Небо опустилось, словно крышкой накрыв дома. Море исчезло, его чернота, стирая горизонт, слилась с чернотой неба. Даже горы исчезли, и появилось чувство, будто находишься посреди открытой равнины. Остались лишь дома, где в окнах круглосуточно горел свет; и дома эти, к которым подступает темнота, и их светящиеся окна стали точкой притяжения, замыкая на себя все вокруг.

На шоссе сошла лавина, вместо автобуса пустили паром, выбраться отсюда стало возможно лишь дважды в день, и оттого усиливалось ощущение, будто это — единственное место в мире, и никого, помимо живущих здесь, на свете не существует. Я по-прежнему получал много писем и сам тратил много времени на письма, но действительность, связанная с ними, потеряла свою важность. Изменилась. Утром — подъем, потом сквозь пургу до школы и на уроки. Весь день в школе, в низком светящемся бункере, придавленном темнотой, оттуда домой, забежать в магазин, приготовить ужин. Вечером — в тренажерный зал вместе с рыбаками помоложе, потом опять в школу — смотреть телевизор и плавать в бассейне, а там и домой пора, читать или писать, пока не придет время нескольких глухих часов сна до следующего утра.

На выходных я пил. Пока дорога была открыта, кто-нибудь непременно предлагал поехать в Финнснес или в деревню в нескольких часах езды от нашей. Потом дорогу закрыли и мы ходили по гостям. Всегда находились желающие выпить, но не желавшие пить в одиночку. Я не отказывался, я всегда соглашался, и бутылка водки за вечер была теперь не исключением, а нормой, поэтому у меня почти вошло в привычку бродить после по округе, чтобы на следующий день напрочь забыть, где и как. Однажды, выйдя из автобуса, на котором каталась местная музыкальная группа, я пошел не в деревню, а из нее и, одетый в одну рубашку и тоненький пиджак, прошагал, дрожа и стуча зубами, метров сто, когда услышал крики: «Эй, придурок, ты чего, сюда, сюда!» На одной из вечеринок я танцевал с такой же практиканткой, как я. Анна, работавшая на острове Нюсёйя, была родом откуда-то из Эстланна и отличалась той холодной, присущей блондинкам красотой, которая так притягивала меня. Мы долго обнимались в прихожей возле гардероба, а спустя несколько дней я позвонил ей и пригласил ее в гости вместе с подружкой. Еще я пригласил Тура Эйнара и Нильса Эрика. Она пришла, но, когда я попытался поцеловать ее, отвернулась и сказала, что у нее есть парень, она встречается с другим, и то, что произошло на вечеринке, — ошибка, я вообще не в ее вкусе, и объяснить случившееся она может только тем, что сильно напилась. Может, еще потому, что там темно было, — попытался пошутить я, но она не засмеялась. Холодная и искренняя — вот какой она была, Анна.

Иногда на выходные приезжали из других городов те, кто учился там в школах или университетах, и при виде их незнакомых лиц делалось легче. За одной из таких девушек я увязался до самого ее дома. Ее звали Туне, она приходилась сестрой Франку и дочерью учительнице, которая терпеть меня не могла, но мне было плевать, я был пьяный и весь вечер на нее таращился.

Когда она собралась уходить, я решил пойти следом.

В темноте кружились снежинки. Свет фонарей выхватил из мрака ее фигуру — наклонив голову, Туне шла метрах в пятидесяти от меня. Я замотал рот шарфом и двинулся следом. Она зашла в дом, потопала, стряхивая с сапог снег, и закрыла дверь.

Несколько минут я постоял снаружи. Представлял, как она обрадуется, увидев меня, потому что весь вечер только и мечтала со мной переспать. Окно кухни было темным, как и окно гостиной. А вот в маленьком окошке в дальнем конце дома загорелся свет.

Я открыл двери и вошел внутрь. Разуваться не стал, заглянул в гостиную, темную и пустую, и по коридору направился к открытой двери.