Карл Кнаусгорд – Юность (страница 52)

— Ага, — сказал я.

Она поставила на плиту тоненькую сеточку на подставке, включила конфорку и положила на сетку две булочки, а потом достала масло и сыр — желтый и коричневый.

— Папа сегодня утром улетел на Мадейру, — сказал я.

— Да, знаем, — кивнула бабушка.

— Им там наверняка понравится, — сказал я. — Вы же, кажется, там тоже бывали разок?

— Мы? Нет, — бабушка покачала головой. — Мы никогда на Мадейре не были.

— Он, наверное, с Лас-Пальмасом спутал, — подал голос дедушка, — это туда мы ездили.

— Да, в Лас-Пальмасе мы были, — закивала бабушка.

— Я помню, — сказал я, — вы нам оттуда по футболке привезли. Такие голубые с темно-синим рисунком. Там было написано «Лас-Пальмас» и, по-моему, еще кокосовые пальмы нарисованы.

— Ты так хорошо все помнишь? — удивилась бабушка.

— Да.

Я действительно все помнил. Отдельные картинки того времени запечатлелись в памяти особенно ярко. Другие воспоминания были более размытыми. Однажды я вспомнил, как бабушка говорила, будто наткнулась в коридоре на незнакомого мужчину, и я подумал, что это грабитель. Впоследствии я упомянул об этом, но бабушка недоуменно посмотрела на меня и покачала головой. Нет, никаких незнакомцев тут не было. Откуда же я тогда это взял? Были и еще некоторые воспоминания, которые тут же отвергались, стоило мне лишь упомянуть о них. Кажется, кто-то рассказывал, что один из наших предков, а может, чей-то дядя уехал в Америку и заново там женился, но при этом официально не развелся на родине с первой женой и, получается, стал двоеженцем. Той осенью я обмолвился об этом за воскресным ужином, мы тогда сидели в столовой, бабушка с дедушкой, папа, Унни и я. Но, как выяснилось, об этом никто не слышал, и бабушка, качая головой, посмотрела на меня почти сердито. А ведь мне еще казалось, будто в этой истории кто-то пырнул кого-то ножом. Но если ничего такого не было, если оно — плод моего воображения, то откуда вообще взялось? Может, мне приснилось? Или я что-то прочел в каком-нибудь романе из тех, что в бесчисленных количествах поглощал в средней школе, и позже сделал героями собственных родственников, а себя — центром повествования?

Этого я не знал.

Но было неприятно, потому что я выглядел пустомелей, лжецом и выдумщиком, иными словами, под стать папе. Забавно, потому что если я к чему и стремился, так это никогда не врать, именно чтобы не походить на него. Да, ложь во спасение — на нее я готов был пойти, если не хотел, чтобы кто-то, чаще мама, но порой и папа, о чем-нибудь узнал. Ради них, не ради себя. Так что ничего плохого в этом точно не было.

— Хорошо, что несколько дней можно в школу не ходить, — сказал я.

— Это точно, — согласилась бабушка.

— А Гуннар и все остальные — они к вам на Рождество придут? — спросил я.

— Нет, они дома празднуют. А вот мы, наверное, к ним зайдем.

— Ясно, — сказал я.

— Ну вот, разогрелись. — Бабушка положила обе булочки на тарелку, поставила ее передо мной на стол, а сама села на стул.

Она забыла нож и сырорезку.

Я встал и пошел за ними.

— Ты чего? — удивилась она. — Не хватает чего-то?

— Ножа и сырорезки.

— Сиди, сиди. Я подам!

Она достала из ящика приборы и положила их на стол.

— Держи, — сказала она. — Теперь у тебя все есть!

Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

Корочка была такая хрустящая, что крошилась, едва я успевал поднести булочку ко рту. Ел я быстро — не cтолько по привычке, сколько потому, что сами они не ели и, пока я расправлялся с едой, сидели совсем тихо, так что каждое мое движение, даже если я просто стряхивал со стола крошки, выглядело преувеличенно энергичным.

— Мама тоже отпуска ждет, — сказал я, намазывая вторую булочку спредом.

— Неудивительно, — ответила бабушка.

— Она с лета в Сёрбёвоге не была, а они там уже совсем старенькие. Особенно бабушка. И болеет тяжело.

— Да, — бабушка кивнула, — это верно.

— И сама уже не ходит, — добавил я.

— Правда? — спросила бабушка. — Неужто так все плохо?

— Но у нее есть ходунки. — Я проглотил последний кусок и вытер с губ крошки. — Так что по дому она ходит. А вот на улицу выходить перестала.

Об этом я прежде не задумывался. А ведь она и правда больше не выходит, проводя все время взаперти, в маленьких комнатушках.

— У нее же Паркинсон, да? — спросил дедушка.

Я кивнул.

— Зато у мамы с работой все в порядке, — сказал я, — а больше ничего особо нового нет.

Бабушка вдруг вскочила, отдернула штору и выглянула в окно.

— Вроде там кто-то ходит? — проговорила она.

— Все ты выдумываешь, — проворчал дедушка. — Мы никого не ждем.

Бабушка опять села. Она торопливо провела рукой по волосам и посмотрела на меня.

— И правда. — Бабушка вновь поднялась. — Ой, чуть не забыла про подарки!

Она ненадолго вышла, и я посмотрел на дедушку. Тот поглядывал на лежащую на столе газету с результатами лотереи.

— Вот. — Бабушка появилась из коридора. В руках у нее было два конверта. — Тут немного, но все равно, небось, пригодится? Один тебе и один Ингве. Довезешь до дома-то? — она улыбнулась.

— Конечно, — ответил я, — спасибо большое!

— Не за что, — отмахнулась бабушка.

Я встал.

— Ну, счастливого вам Рождества, — проговорил я.

— И тебе хорошего Рождества, — ответил дедушка.

Бабушка спустилась вместе со мной в прихожую и, пока я надевал свою черную куртку и обматывал шею черным же шарфом, стояла возле меня с отсутствующим взглядом.

— Ничего, если я из подарка чуть-чуть возьму, чтобы за автобус заплатить? — спросил я.

— Нет, лучше не надо, — сказала она. — Вообще-то мы хотели, чтобы вы купили себе что-нибудь приятное. У тебя что, денег нету?

— К сожалению, нет.

— Дай-ка проверю, может, у меня завалялись монетки. — Она вытащила из кармана висевшего на вешалке пальто маленькое портмоне и протянула мне две десятки.

— С Рождеством! — сказал я.

— С Рождеством. — Она улыбнулась и закрыла за мной дверь.

Скрывшись из виду, я открыл конверт с моим именем. В нем лежало сто крон. Отлично. Значит, перед тем как я поеду домой, можно будет купить две пластинки.

В магазине меня осенило, что я вполне могу и четыре купить, ведь Ингве тоже сотню подарили. Ну да.

А когда встретимся, я отдам ему из своих денег. Банкнота-то не помеченная.

В Сёрбёвог мы приехали вечером. Здесь шел дождь, температура была чуть выше ноля, а когда мы с чемоданами поднимались по дороге к дому, где в окнах горел свет, нас обступил мрак. Окружающий ландшафт был словно пропитан водой, отовсюду капало и текло.

Мама остановилась перед коричневой филенчатой дверью с окошком наверху, поставила чемодан и открыла дверь. В нос мне ударил чуть тяжеловатый запах — в прихожей висела дедушкина одежда, в которой он работал в хлеву, — а дверь и белая стена в конце коридора за один миг воскресили у меня в памяти детство.

Тогда они встречали нас во дворе или, по крайней мере, в коридоре, едва мы открывали дверь, но сейчас ничего не произошло; мы занесли чемоданы и сняли куртки, прислушиваясь к собственному дыханью и шороху одежды.