Карл Кнаусгорд – Юность (страница 51)

Альбом Holy Wars (Cramboy)

Рецензия Карла Уве Кнаусгора

Группа Tuxedomoon появилась в Сан-Франциско, но сейчас музыканты работают в Брюсселе. Норвегию группа посетит 1 декабря — именно тогда они выступят с концертом в Норвежском оперном театре в Осло.

Блэйн Рейнингер, фронтмен группы, покинул Tuxedomoon ради многообещающей сольной карьеры, и Holy Wars — первый альбом, записанный без участия Рейнингера. Тех же высот, что предыдущий альбом группы — Desire — он не достиг, однако и плохим его не назовешь.

Участники Tuxedomoon имеют классическое музыкальное образование и бэкграунд, типичный для рок-музыкантов. Результат сложно отнести к какому-то определенному жанру, но не ошибемся, если назовем ключевыми стилями авангард-рок, футуризм и модернизм.

В своих поисках глубины участники группы исследуют и находят новые способы музыкального самовыражения. Holy Wars — красивый настроенческий альбом, который, тем не менее, местами кажется мне сложным для восприятия. Зыбкие эмоции в нем воскрешают прошлое и стремятся в будущее, а синтетическое звучание накладывается на акустическое. Текст для одной из песен представляет собой перевод стихотворения французского средневекового поэта. Эта композиция, «St. John», является, на мой взгляд, сильнейшей в этом альбоме благодаря цепляющему органному вступлению и не менее сильному рефрену.

Эту композицию, а также «In a woman of speaking» можно отнести к самым светлым в альбоме. Помимо этих двух, я отметил бы еще две — «Bonjour Tristesse» и инструментальную «The Waltz».

Перед сном я написал маме записку, что засиделся допоздна, и попросил меня не будить. Обычно она просыпалась за час до меня и, слушая радио, завтракала, пила кофе и курила. Потом она будила меня и, когда у нее была такая возможность, подвозила до школы. Школа, где работала она, располагалась в километре от моей, дальше по дороге. За полчаса в машине говорили мы мало, и я часто удивлялся тому, насколько это молчание отличалось от той тишины, которая повисала в папином присутствии и сжигала меня, как лихорадка. С мамой молчание не было мучительным.

Проснувшись тем утром, я в полусне понял, что проспал на полчаса и на автобус не успею, после чего стянул с себя липкие трусы, голый спустился к бельевым шкафам и с ужасом обнаружил, что чистых трусов не осталось.

Почему она не устроила стирку? У нее же были целые долбаные выходные!

Я зашел в ванную и увидел там сушилку для белья, завешанную одеждой, но одежда была мокрая, а значит, мама постирала ее накануне вечером, но развесить забыла и сделала это сегодня утром, в спешке.

Ох, ну что ж она такая рассеянная!

Мне оставалось одно из двух — либо вытащить из корзины грязные трусы, либо надеть мокрые, с сушилки.

Раздумывал я долго. На улице было холодно, идти в мокрых трусах целый километр до остановки — радости мало.

С другой стороны, никогда не знаешь, насколько тесно тебе придется общаться с людьми. Нет, вряд ли от меня и правда пахнет, но если я заподозрю что-то подобное, то и вести себя буду еще более неестественно и скованно, чем обычно.

Например, моя одноклассница Мерете — она любит порой пококетничать, вдруг как раз сегодня она обратит свои голубые глаза на меня и, подойдя поближе, погладит меня изящной ручкой по плечу или даже по груди?

Нет, надену мокрые.

Я принял душ, позавтракал, сообразил, что на автобус не успеваю, и решил поехать на следующем.

Высоко в синем небе висело солнце, а в тени растущих у реки деревьев над спокойной водой полз морозный пар.

Когда автобус остановился возле школы, подходил к концу уже третий урок, смысла идти в школу не было, так что я доехал до города — решил отвезти в «Нюэ Сёрланне» рецензии.

Стейнар сидел у себя в кабинете.

— Прогуливаешь? — спросил он.

Я кивнул.

— Ай-яй-яй, — он улыбнулся. — Материал принес?

Я достал из рюкзака рецензии.

— Положи тут, — он показал на стол.

— Вы не посмотрите?

Обычно он всегда проглядывал их перед моим уходом.

— Нет. Я в тебя верю. Ты всегда хорошо работал, и сегодня вряд ли что-то изменилось. Ладно, пока!

— До свиданья, — попрощался я и вышел на улицу. От его слов я сиял и на радостях пошел купил себе еще пару пластинок, а после уселся в кондитерской «Гехеб» и, запивая колой булочку с кремом, разглядывал обложки пластинок. Когда я закончил, в школу идти было уже глупо, поэтому я побродил по улицам и раньше, чем обычно, поехал домой. На перекрестке я заглянул в почтовый ящик. Помимо газеты, в нем лежало еще три письма — два с прозрачными «окошками», адресованные маме, — счета. И одно, отправленное авиапочтой, для меня!

Почерк на конверте я узнал, а судя по штампу, письмо отправили из Израиля. Я прошел в гостиную, сел за стол и лишь тогда вскрыл конверт. Достав письмо, я встал, поставил пластинку и опять уселся. И принялся читать.

Тель-Авив, 09.10.1985

Привет, Карл Уве.

Я уже месяц живу в Тель-Авиве. Это круто, но и тяжело. Я никогда в жизни столько не занималась уборкой, сколько за этот месяц. Сейчас 30 градусов, я лежу на террасе и пишу это письмо. Я два раза ездила к Средиземному морю — там израильские парни научили меня виндсерфингу и запускать фрисби. Но если ты блондинка, то местным парням лучше не доверять. Они думают: ага, на каникулы приехала. Ну, значит, легкая добыча. Но я по-прежнему не могу тебя забыть. И сама себя не понимаю. Думаю, это потому, что я в жизни никого не любила и не люблю так, как тебя. В твоей жизни, Карл Уве, наверняка уже было немало девушек, но не забывай меня и обязательно приезжай в следующем году в Данию. И, пожалуйста, хоть на этот раз будь умницей — ответь мне побыстрее.

I’m your fan[30]

Лисбет

Поднявшись, я подошел к окну, открыл его, облокотился на подоконник и высунулся наружу. Воздух был холодный и кусачий, а солнце хоть и светило мне прямо в лицо, но едва грело.

Она писала честно. И всерьез.

Я взял письмо, вышел на улицу, сел на скамейку под окном и снова перечитал письмо. Потом положил его рядом и закурил.

Летом действительно можно поехать в Данию. И возвращаться не обязательно.

Возвращаться не обязательно.

Об этом я прежде не думал, а ведь это все меняет.

В лицо мне с синего осеннего неба светило солнце, я сидел посреди леса, над рекой, и передо мной словно открывалось будущее. Не такое, какого все от меня ожидали, какое ждало каждого — сперва военная служба в Северной Норвегии, потом университет в Бергене или Осло, шесть лет там, домой на каникулы, потом найти работу, жениться и завести детей, а родителям — внуков.

Нет, уехать и исчезнуть для всех. Уйти на дно. И даже не «через несколько лет», а сейчас. Сказать летом маме: «Слушай, я уезжаю и никогда больше не вернусь». Запретить она не сможет. Это не в ее силах. Я же свободен. Я свободный человек, который принадлежит только себе. Будущее было распахнуто передо мной, как дверь.

Дания с ее буковыми деревьями. Маленькими каменными домиками. Лисбет.

Там никому не известно, кто я такой, просто приезжий, который вскоре снова уедет. И возвращаться не обязательно! Никому не потребуется ничего рассказывать — я смогу просто исчезнуть, скрыться.

Я действительно смогу.

На повороте внизу загудел двигатель, и я узнал мамин «гольф». Я затушил сигарету и, закопав окурок в траву, стоя дождался, когда машина остановится перед домом.

Мама вышла из машины, открыла багажник и вытащила два пакета с продуктами.

— У тебя деньги появились? — спросил я.

— Сегодня же зарплата, — ответила она.

— И что купила на ужин?

— Рыбные котлеты.

— Отлично! Я дико голодный.

Вопрос отца насчет Рождества был отвлекающим маневром — он вовсе не ждал нас в гости, и, не интересуясь больше нашими с Ингве планами, они с Унни забронировали путешествие на Мадейру.

Мы же с мамой собирались навестить ее родителей в Сёрбёвоге. Это было наше первое Рождество без папы, и я ждал его с радостью: когда после развода родителей мы несколько раз собирались втроем, все проходило легко и без лишнего напряжения.

Накануне рождественских каникул я зашел к папиным родителям их поздравить. На следующий день мы с мамой улетали в Берген, где должны были встретиться с Ингве и все втроем сесть на катер до Сёрбёвога.

Открыла дверь, как обычно, бабушка.

— Так это ты к нам пожаловал? — улыбнулась она.

— Да, я тут поблизости оказался и вас поздравить решил с Рождеством, — сказал я и, не обняв, поднялся следом за ней. Дедушка сидел в своем кресле, и, когда он увидел меня, глаза его радостно блеснули. По крайней мере, мне так показалось.

— Еда еще не готова, — сказала бабушка, — но если ты голодный, могу тебе булочки разогреть.

— Да, было бы неплохо. — Я уселся, вытащил из нагрудного кармана пачку и закурил.

— Ты же не затягиваешься? — заволновалась бабушка.

— Нет, — заверил ее я.

— Это хорошо. Потому что затягиваться опасно.